Александр Розенбаум

АЛЕКСАНДР  РОЗЕНБАУМ: “Я — РАБОЧИЙ ЧЕЛОВЕК…”

После концерта в Портленде (Орегон, США), певец и поэт АЛЕКСАНДР ЯКОВЛЕВИЧ РОЗЕНБАУМ дал интервью газете “Части Целого” и радиопрограмме “Русский Голос”. С гостем беседовал С.А. Полозов.
***

В начале восьмидесятых, когда имя Розенбаума уже полетело по стране, я все никак не удосуживался послушать его всерьез. Ждал. Проверял, не облетит ли буйно расцветающая популярность, как первоцвет, на ветрах времени. А в 1985 г., попав в Афганистан, я погрузился в его песни с головой: у друзей оказалась свежая кассета с концерта, которая как-то особенно мне “пришлась”. Так в моей жизни сложился целый пласт, который сейчас вспоминается уже исключительно на фоне его песен.

Уже много позже, во время очередного перелета между Москвой и Портлендом, я наблюдал в аэропорту, как он со своей командой, получай багаж, снимал с транспортера огромные ящики с инструментами и оборудованием; вместе со всеми тягал баулы, и выглядело это все тяжелой прозаической работой даже без намека на артистический гламур.

Это к тому, что на встречу с А. Розенбаумом я шел, как его давнишний и искрений поклонник. Но вот как начать разговор? Мне повезло: в последний момент я прихватил с собой журнал “Вокруг Света”, во всю обложку которого сам Розенбаум в обнимку с А. Макаревичем в джунглях Амазонки.

— Александр Яковлевич, Вам эти лица никого не напоминают?

— (Усмехнувшись в усы) Хм, как же, как же… Слушайте, подарите мне, пожалуйста, этот журнал, а? Или у Вас всего один?
*

ВОПРОС: Прошло двухчасовое выступление, и вопрос сейчас сугубо прозаический: как, чем Вы устаете после концерта? Горло устает от пения? Руки от гитары? Вообще сил не остается? Как усталость чувствуется?

А.Р.: — Что касается физической усталости, я за концерт в среднем теряю порядка килограмма. Конечно, связки устают. Но, главное, — психологическая усталость. За концерт проживаешь тридцать песен — тридцать жизней разных людей, разных судеб; это довольно сложно чисто психологически. Все устает: и душа, и голова, и мышцы.

Спросил я про это не случайно: все, кто выступает перед публикой, знают, насколько это тяжело, но когда на Вас смотришь во время концерта, то такое впечатление, что человек не на гитаре играет, а камни ворочает…

 — Потому что выступление – это тяжелая работа. Я всегда говорю, что я — рабочий человек. Я не дарю свое искусство… Знаете, как иногда выходит артист и говорит: “Сейчас я вам подарю свое искусство”. Народу ничего дарить не надо, подарки эти не проходят. Народ сам покупает то, что ему нравится. Поэтому надо работать. Это ты дома “большой художник”, когда за столом, или за инструментом; тогда ты — “вдохновенная личность”… А на сцене ты должен трудиться. Потому что, как только артист на сцене работает спустя рукава и “дарит свое искусство”, народ это сразу же точно воспринимает и соответственно реагирует, а таких артистов через два-три года уже никто и не помнит…

Вас судьба популяностью не обидела. Поете для самых разных людей. Вам ответный импульс от аудитории как доходит, через что?

— Через все. Через глаза, которые я вижу; через письма, которые я получаю; через ауру концерта. Я в зале задние ряды чувствую даже в полной темноте, когда не вижу ни одного лица (в оперных театрах такое часто бывает, когда рампа, свет, оркестровая яма, а за ней лишь видно первый ряд и все). Всегда чувствуешь зал. Я точно знаю, что у меня за публика сидит на концерте.

Бывали случаи, когда не идет общение с аудиторией и все, не удается “раскачать”? Где труднее всего в этом смысле?

— Конечно бывали. Например, в Союзе композиторов в советские времена, в Союзе писателей… Там ведь все гении…

Много лет назад я был на Вашем концерте в клубе “Машиностроитель” в подмосковной Балашихе. Там вся обстановка сильно отличалась от сегодняшнего концерта. Выступая в самых разных местах перед очень разными людьми, как Вы определите свою самую любимую публику?

— Было дело. Вы знаете, прежде всего, я свято верю в формулу: “Не бывает плохой публики, бывают плохие артисты”. Особенно в последние годы, когда люди идут на концерт и платят деньги. Не так, как “треху” раньше: сегодня идем на лилипутов, завтра — на Розенбаума, послезавтра — на “Спящую Красавицу”, после-послезавтра — на Жванецкого, а после-после-послезавтра — в кабак, и все по “трехе”. Сегодня все иначе. Я получал такие записки: “А.Я., перед нами стоял вопрос: Купить сыну пиджак, или прийти к Вам на концерт. Мы пришли к Вам на концерт…”. Поэтому сегодня в 99,9% случаев люди приходят к тебе, как к другу. И для того, чтобы их разочаровать, нужно приложить колоссальные усилия. Но важнее другое — публику я уважаю всю, которая ко мне приходит. Публику надо уважать. Желательно любить. В большинстве случаев мне это удается, я свою публику искренне люблю. Бывают, конечно, уроды, приходящие на концерт ненавистного им актера, ну так это в психиатрии называется мазохизмом, правильно? Вместо того, чтобы попить пивка, или позаниматься с детьми, они идут изнемогать от собственной ненависти… К таким людям надо и относиться, как к больным.

Неужели и такое бывает?

— Бывает изредка. А раньше, кстати, в период становления, бывало очень часто. Но, возвращаясь к вопросу о любимой публике, я Вам сейчас скажу, кого я больше всего люблю. Работяг на заводе. Вот этих не загонишь в обеденный перерыв между станками, вместо того, чтобы булку съесть с молоком, или выпить кружку пива, на концерт в цех, если им этого не надо.

Круг общения у Вас наверняка необозримый, в нем  много людей известных. Остались у вас “простые” друзья, “не звезды”?

— Мои самые близкие друзья — врачи.

Как у вас строится общение с ними? Не кажется ли Вам, что для них Розенбаум — это уже неизбежно — популярное имя, отливающее золотом?..

— Да нет, я же говорю о людях, с которыми мы вместе с семнадцати лет. Они врачи. Мы больше разговариваем о медицине, чем об искусстве. Потому что это для меня не безразличная тема, и я знаю эту тему от начала до конца. О детях говорим, о бабах…

Баб обсуждать не решусь, а вот с внуком я Вас поздравляю. Как оно, быть новоявленным дедом? Действительно к внукам сильнее чувства, чем к детям?

— Действительно. Я вывел из собственного опыта, почему внуков любят больше, чем детей: дедушки и бабушки с внуками по ночам не бодрствуют, грудью их не кормят, чаще берут на руки не по-необходимости, а просто, когда им этого хочется, “для кайфа”; больше баловства, как-то мягче привязанность…

Технический вопрос. Как песни пишутся? Рождается мысль, проносится дуновение в душе, вот оно, пошло. У Вас материал сразу формируется, или Вы возвращаетесь к нему многократно?

— По-разному. “Бабий Яр” я писал семь лет, а большинство своих шлягеров, штук пятнадцать, я написал очень быстро. Это как раз тот случай, когда на голову падает яблоко. Вдохновение. Но никакое вдохновение не поможет, если нет колоссальной базы, знаний и большого труда. Что в науке, что у творческого работника (извините за сухой советский язык): если Вы обладаете достаточно большим жизненным опытом, интеллектуальным багажом, талантом, если хотите, и в этот момент хорошая погода, которая вам нравится, или плохая, но она Вам близка; и влетает в окно, или выползает из подвала Муза — вдохновение, и все спрессовывается в один конгломерат, — вот это и есть тот миг удачи, когда рождается песня, уходящая сразу к людям. Я сразу всегда знаю точно, что вот эта песня уйдет к людям. Есть песни сильные, мощные, нужные, но они уйдут к людям через десятое, пятнадцатое, двадцатое прослушивание, а вот когда я “Утиную охоту” отпускал, я сразу знал, что она прямиком “улетит” к людям. Или, вот, сегодня, я отпустил новую военную песню (что играл на рояле) и я железно знаю, что через пол-года она будет в ушах у всех, кому это надо…

Какова самая главная проблема, стоящая сейчас перед всеми нами, которую надо решить, чтобы всем стало лучше?

— В мировом масштабе?

В любом масштабе.

— Люди должны понять, как ни банально это звучит, что их внукам и правнукам жить на этой планете. Люди обязаны понять, что они не должны являться стадом баранов. Люди должны понять, что требовать с другого, не отдавая самому, никто не имеет права. Каждый должен отдать делу и людям самого себя и только потом уже требовать с другого. Мы все должны понять, что самое омерзительное чувство, которое возможно на земле, — это зависть. Зависть сразу порождает непрофессионализм и злобу; и, кстати, белой зависти не бывает, зависть всегда сера…

Мы все должны понять сегодня, что нетерпимо относиться к цвету кожи, или к вероисповеданию, — это грех и дикость. И недаром Папа повинился. Ведь это — колоссальное знамение в начале нового тысячелетия. Это — колоссальный жест доброй воли, который должен явиться примером для всех представителей других конфессий, потому что религия — это огромная объединяющая сила. И недаром Папа повинился за прегрешения церкви против человечества, начиная от крестовых походов и кончая холокостом…

Так что если мы хотим детям и внукам эту землю сохранить, проблем придется решать очень много. Если же мы хотим пожрать, “пожить”, набить себе желудок, насладиться материальными удовольствиями, плюнув на духовные проблемы, оставив своим детям землю, разрушенную физически, социально  и морально, ну, так вперед тогда… Только не надо при этом говорить, что мы — люди…

Вы счастливый человек в своей работе?

— Абсолютно. Я приношу максимальное удовлетворение максимальному количеству людей, получая при этом максимальное удовольствие сам. Выше ничего быть не может.

Спасибо Вам большое!

— Вам спасибо!

* * *

28 апреля 2000, г. Портленд, Орегон, США

Author: Sergei A. Polozov

www.sergeipolozov.com

%d bloggers like this: