ОДА КАФЕДРЕ ЗООЛОГИИ

Фото Натальи Богомоловой

АКУЛА НА КАФЕДРЕ

— …Поднимай своих верблюдов, — нам пора отправляться в обратный путь… (Хорасанская сказка)

20 марта:          Дорогая Светлана Петровна!

Когда хожу по холмам («клик-клик» — шагомер), хорошо думается про разное. В том числе и про московское. В том числе и про кафедральное. В том числе и про то, как на втором курсе у Вас на занятии доклад делал по хищным птицам. Не понимаю,  как Вы тогда это вынесли. Я бы сейчас, как преподаватель, не стерпел бы такого: девяносто минут вместо пятнадцати! Но меня тогда и правда понесло, это я даже сейчас помню.

Часто скучаю по кафедре. Нет, не так. Не скучаю. Чего мне скучать, если я из родных стен в поле еле вырвался. Не скучаю, а ощущаю тылы; это совсем другое. Все-таки эти самые пресловутые родные стены не заменишь ничем.

А коллектив в этих стенах? Доставшееся нам всем по жизни сочетание таких разных людей:Т.А.А.—К.И.А.—В.Г.Б.—Л.И.Б.—Т.И.Б.—Д.И.Б.—В.Т.Б.—В.М.Г.—М.С.Г.—Ю.П.Г.—В.С.Г.—В.М.Д.—С.А.Е.—А.А.Е.—И.А.Ж.—В.Д.И.—А.А.И.—В.Е.К.—Ю.С.К.—Н.И.К.—М.П.К.—В.М.К.—Н.Т.К.—А.Б.К.—Н.А.К.—А.Л.К.—А.И.К.—И.Ф.К.—С.Д.К.—О.А.Л.—Н.Ф.Л.—Е.А.Л.—К.В.М.—В.Г.М.—А.В.М.—А.А.М.—А.В.М.—С.П.Н.—И.Б.Н.—В.И.О.—В.И.П.—С.Л.П.—Ф.Н.П.—М.Б.П.—Е.Ю.П.—А.Г.Р.—Н.Н.Р.—Е.Л.С.—Л.С.С.—Н.М.Ч.—М.Е.Ч.—С.А.Ф.—Г.И.Ф.—И.Х.Ш.—С.П.Ш.—А.О.Ш.—Н.А.Щ. Перечисление инициалов смотрится как генетический код в нашей общей «кафедральной ДНК»: цепочка букв, но сколько всего за ними! Как и в настоящем генетическом коде, не все здесь друг с другом сочетается, но все необходимо. Со временем что-то на что-то заменяется, что-то исчезает. С факультета уже четверо за бугор отчалили. И не лучшие, и не худшие — разные. Кто-то готовился, клинья подбивал, у кого-то само сложилось. Это не важно. Важно, что их нет. Могли бы быть здесь, когда каждое подставленное плечо общую ношу облегчает, когда каждый рядовой с саперной лопаткой — на вес золота.

Ведь образование у нас, какую эпоху ни возьми, всегда — передний фронт. Где не столько стрелять приходится, сколько окапываться. Но их нет, уехали. Хотя это, может, и не самое главное, уехали и уехали, главное — чтобы мосты не жгли.

Это у какого же французского театра эмблема – пчелиный рой? Не помню. Мол, летите пчелы, кто куда, летите хоть по всему свету, но потом собранную пыльцу несите назад в свой улей… Так же и нам наши люди везде нужны, а уж даже плохонький лазутчик «в тылу врага» или толмач в лагере союзника для армии, поди, не меньше рядового в окопе ценятся. Хотя мы такие тонкости лишь задним числом обдумываем (если обдумываем), уже после того, как любого, перешедшего фронт, без суда, за дезертирство или за предательство, к стенке…

Ну да ничего. Бог даст, всегда будут в родных кафедральных коридорах с выщербленными паркетинами такие же студенты с горящими глазами, с увлеченностью природой и с жаждой путешествий, как и много лет назад. Такие же, как и сейчас, неугомонные аспиранты, в которых накопленное за пять студенческих лет сплавляется с радостным предвкушением «всамделишного» вхождения в профессиональную науку. (Помните, как я перед сдачей аспирантского экзамена бороденку отпустил? Цирк).

Будут преподаватели, которые как вы все не скупятся на время, уделяемое студентам, и не щадят живота, протаптывая ту самую, порой неприметную и теряющуюся в передрягах будней, спасительную тропинку традиций и связи времен. Тропинку, в конечном счете, пробивающуюся через все дебри и колдобины и выводящую всех нас на наш главный жизненный путь, уж как ни сторонись высоких слов.

И будет дух экспедиций и практик, остающихся в памяти пережитыми вместе приключениями, опасностями, счастьем общения, вдохновением открытий, любовью, образами дальних стран и предчувствием будущих свершений.

И будут новые и новые достойные буквы, встающие на свое особое место в славный кафедральный «генетический код»… Только так и может быть.

Ведь не зря же корифеи фундамент закладывали. Сергей Палыч, бывало, как посмотрит из-под косматых бровей, сердце сразу холодеет; какие уж там после этого первичные почки или вторичные рты… А он сидит на своем кресле с подлокотниками, в профессорской феске и со спокойствием парящего над реальностью, игнорируя истеричные административные запреты («Курение в здании факультета категорически запрещено!»), отламывает фильтр от сигаретки, вставляя ее в длинный прокуренный мундштук… 

А как там Михеич? Все так же с утра за столом, немым укором всем нам — простым смертным, живущим в суете? Важное это дело – постоянство.

Вот, например, в зоологической аудитории на боку у чучела акулы всегда мелом написано имя правящего американского президента. Сами знаете: так было в мою бытность первокурсником, так же было и когда я защищал в этой аудитории диссертацию (пришлось перед сбором Ученого совета влезть на стул и стереть надпись мокрой тряпкой, от которой потом выступили белесые разводы), так же и сейчас, когда я сам читаю там лекции. Президенты меняются, многострадальная акула, застыв с зубастой оскаленной улыбкой, бессменно олицетворяет коварный империализм. Надежная акула…

Годы спустя, сердобольные преподаватели, радеющие о сохранности и репутации недавно отреставрированной древней рыбы, даже взгромоздили ее на самый высокий и недоступный шкаф в надежде уберечь, но все понимают, что рано или поздно найдутся шалуны, которые закроют шваброй видеокамеру в кафедральном коридоре, долезут и снова напишут. Не мелом, конечно, которого давно уже нет в кафедральных аудиториях, ну так губной помадой, которая, можете быть уверены, не переведется в родных стенах никогда…

Эх… Правильно все-таки Михеич, Мудрый Дед, пожелал мне на обмыве после защиты проработать на кафедре всю жизнь: дом родной; где не шляешься-мотаешься, а знаешь, что в конце концов вернешься сюда».

Из книги:  “ФАСЦИАТУС” (2001)“Фасциатус” (2001)“Ястребиный орёл” (2021) 

РЕСПЕКТ М.Е. ЧЕРНЯХОВСКОМУ

(Фото Ирины Парамоновой — М.Е. Черняховский, 1970, Эвенкия)

РЕСПЕКТ М.Е. ЧЕРНЯХОВСКОМУ

Поступив на Геофак МГПИ в 1972, отправились осенью на выезд ДОП (Дружины Охраны Природы); ночевали в окрестностях Талдома вповалку на сене в каком-то амбаре. Я устроился на свободном месте, при этом задел уже лежащего рядом человека — бородатого мужика, который, повернув голову, посмотрел на меня, но ничего не сказал. Наутро выяснилось, что это — замдекана Био-хима Михаил Ефимович Черняховский. 

Прямо с утра к нашей толпящейся у костра группе на огромной скорости подъехал забрызганный грязью УАЗик, из которого вырвался разъяренный председатель колхоза и начал орать на  нас, “городских студентов-идиотов”, разворошивших стог сена для своей ночевки и не понимающих, сколько труда требуется, чтобы этот стог сложить. 

Черняховский выступил вперед навстречу этому потоку ругани, чтобы попытаться уладить конфликт, но председатель был так взбешен, что не стал и слушать, продолжал материться и орать, а на попытку М.Е. лишь повернулся к нему и надвинул ему козырек кепки прямо на очки. Выглядело это унизительно, я внутренне замер, ожидая, что сейчас Черняховский  врежет председателю своим балалаечным кулачком.
 
Если не обращали внимания, то обратите: у М.Е. огромные кулаки — мечта любого, кто ценит восточные единоборства. Так что не зная о том, что он всю жизнь носится на лыжах, можно подумать, что он с детства занимается каратэ, колотит по макиваре и отжимается на растопыренных пальцах, что и создает столь желанный для каждого бойца костяк. Но Черняховский лишь поправил кепку и вновь заговорил с председателем, который, выпустив, наконец, пар, приобрел минимальную способность слушать. 

Конфликт урегулировали, мы извинились, но я продолжал думать о произошедшем и ощущал, что вряд ли смогу уважать М.Е., поскольку он не ответил на явное оскорбление, а молча стерпел его. Мне было семнадцать лет, я намеревался стать смелым и сильным, так что мое затаенное сомнение на его счет осело тяжелым осадком на все пять последующих студенческих лет. 

Потом была аспирантура, когда я изучал в Туркмении птиц и жил в том же доме и у тех же людей, у которых за много лет до меня жил Черняховский, изучавший там саранчовых. Они дружили, я узнал про него множество интересных историй, и мое отношение к нему непроизвольно стало постепенно меняться.

Но мне потребовалось самому стать преподавателем, начать вывозить студентов в экспедиции, попасть с ними в несколько потенциально чреватых неприятными последствиями ситуаций, чтобы в полной мере понять, прочувствовать и оценить, какую выдержку, такт, самопожертвование собственной репутацией и профессионализм проявил тогда М.Е. Черняховский на том выезде в 1972 году…

Это понимание многому меня научило.

Спасибо и респект М.Е. Черняховскому!