ВЫШКА В ЕДИМНОВО

Вышка в д. Едимново (Едимоново),  август 1972

 

… Я сидел и просто так строгал ножом подобранную тут же деревяшку от валявшегося рядом разломанного стула, из которой у меня через несколько минут сам собой начал получаться отличный (тяжеленький, чуть больше, чем обычно, серьезный, мужской, крепкий, «профессиональный») чижик.

Странное дело, второй раз у меня непроизвольно чижик вырезался. Не случайное это совпадение, видать, символ это для меня какой-то.

Первый раз это было в семьдесят втором. То самое первое, еще небывало, апокалиптически жаркое лето, когда не было еще разговоров про изменение климата, когда зимы в Москве традиционно были с сугробами и в меру морозные, а лета были теплые, но без убийственной жары, когда впервые начались пожары на торфяниках и леса были закрыты для отдыхающих. Это было тем летом. Я сдал вступительные экзамены на географо-биологический факультет МГПИ, Маркыч сдал последние выпускные госы в МИФИ, и мы без долгих сборов решили мотануть на Волгу в Едимново.

Маркыч поехал с плоским, как сдувшийся резиновый шарик, пионерским рюкзачком, в котором лежала запасная футболка, бутерброд и книжка на английском, а у меня получился раздувшийся до предела распущенной шнуровки яровский рюкзак с живоловками для мышевидных грызунов, паутинными сетями для птиц, фотоаппаратами, пленками, определителями, банками для мелкой живности, гербарной папкой для растений и т. д. Всю дорогу Маркыч доводил меня, периодически как бы спохватываясь и спрашивая с беспокойством, почему же я не взял старинный бронзовый дедов микроскоп («Ты его забыл?!»). Не важно. Короче, поехали мы в Едимново.

Едимново — это святое место, и там со всеми случаются чудесные дела. Отправился в 1237 году князь Ярослав Ярославович туда на охоту, поохотился, а «после лова зверей на Волге» ночью ему приснилась неведомая прекрасная девушка, которая, вопреки всему другому в его жизни (он был уже женат), суждена ему невестой. Проснулся он поутру, оделся в простое платье и, продолжая переживать свой волнительный сон, пошел просто так, любопытствуя, по деревне, заглянув в дом по соседству, где свадьба готовилась. А невестой там прекрасная Ксения — дочь едимновского пономаря, — князь сразу и узнал в ней привидевшуюся ему девушку. И вышло, что и ей точно так же, в ночь перед свадьбой, приснился князь и видение было, что именно он, а не жених Григорий, и есть ее суженый.

Увел князь Ксению из-под венца, обвенчался с ней сам в тот же день, и началась с этого совсем другая чудесная история. И даже не одна. Потому как не только у Ярослава с Ксенией состоялся в жизни поворот (едимновцы почитали Ксению как «молитвенницу за родину»), но и Григорий, отвергнутый, убитый горем жених ее, принял постриг под именем Гурия и основал Тверской отроче-монастырь…

Вот я и говорю, что в Едимново («Едимоново» — на карте) со всеми случаются чудесные дела. Со мной там случилось детство. Так что, если я начну рассказывать про Едимново, меня понесет, и про Павловку я уже не смогу рассказать. Поэтому — только про чижик.

Маркыч тогда греб на весельной лодке, я сидел на корме и просто так строгал ветку ивы с зеленой, гладкой, пахнущей приводной свежестью корой. Когда срезаешь ножом эту кору, белоснежная древесина на срезе аж сочится избыточным соком — и сразу запах арбуза вокруг.

Светило непривычно жаркое солнце (я еще не знал, что мне в будущем уготована Средняя Азия), подернутое от дыма и пепла окрестных пожаров серебряной знойной пеленой; ветра не было; повсеместных моторок на воде тоже не было (все окрестности были закрыты для дачников); мы были одни на всю видимую округу необъятного простора Московского моря и плыли  просто так.

Периодически поднимая голову, я обводил взглядом ставший низким и плоским горизонт без Вышки и вздыхал, понимая, что моя жизнь уже навсегда изменилась в какую-то новую, пока еще неведомую, сторону. Я щемяще и томительно грустил, как может грустить лишь вьюнош, переживающий или начало, или конец первой любви, или что-нибудь подобное.

Нет, все-таки одну вещь про Едимново я должен сейчас рассказать — про Вышку. Потому что без нее не получился бы и чижик.

Из всего детства мне больше всего запомнилось Едимново, куда мы каждый год выезжали из Балашихи на все лето. Из всего бескрайнего деревенского мира в Едимново мне здорово запомнилась Вышка. Это был бревенчатый триангуляционный знак, стоявший на песчаном бугре между деревней и лесом. Когда тебе пять лет, тридцатиметровая вышка выглядит как до неба. Я был абсолютно уверен, что она была там всегда и что она была видна всем отовсюду.

Уже много лет спустя, читая или слыша про Вавилонскую башню, я все еще (посмеиваясь сам над собой) представлял ее в виде Вышки — стандартного триангуляционного сооружения, которые в несметном единообразном множестве возвышались по всей нашей необъятной стране, передавая друг другу молчаливую весть о единстве геодезического пространства. Я видел их в очень разных местах, но все они чем-то отличались от такой особой Нашей Вышки, вокруг которой всегда и строился пейзаж моего детства.

Возвращаясь поздним летним утром из леса со сбора грибов, мы всегда проходили мимо нее, и я каждый раз, несмотря на усталость, сворачивал с дороги и, с трудом меся уже ненужными горячими сапогами песок с валяющимися на нем сосновыми шишками и сухими хвоинками, подходил и трогал руками ее посеревшие от времени, необъятные и вечные бревенчатые опоры, шершавые сухим деревом, нагревшимся на утреннем солнце, и стоявшие незыблемой пирамидой, как продолжение самой земной тверди.

После этого Мама уводила меня дальше, домой (отвлекая, — «Купаться!»), а Ириса и Папан начинали будто бы искать напоследок вдоль опушки грибы, но я-то знал, что они отставали, чтобы залезть на Вышку! Хотя бы до второй площадки. Это было моей самой заветной, самой несбыточной и самой безнадежной мечтой — влезть на Вышку, ощутив ладонями дерево лестничных перекладин и недоступную снизу Высоту Над Простором. Но мне, маленькому, этого было нельзя.

Однажды я предпринял тайком попытку осуществить свою вожделенную мечту, но сознание греха, физический страх высоты и робость перед огромностью этой загадочной пирамидальной конструкции (словно молчаливо осуждавшей меня за ослушание) остановили меня тогда на середине первого пролета, выше я не полез.

Поэтому, как бы компенсируя невозможность влезть на Вышку, я каждый раз залезал на стоящую рядом с ней Кривую Сосну.

Это обычная сосна, растущая на песке, как и множество других сосен вокруг, но при этом сильно особенная. Не прямая и ровная, как все сосны, а расходящаяся на несколько корявых приземистых стволов совсем низко от земли. Я еще, помню, все время думал, почему же она такая особенная? Может, потому, что растет немного отдельно от остальных сосен? Или, может, наоборот, она и растет отдельно, потому что особенная?

Я залезал на нее и сидел на ветвях, глядя вокруг на Волгу, на лес; вверх — на Вышку; вниз — на песок с шишками, на пятна упругих лишайников с вкраплениями тугих чешуйчатых кочанчиков «заячьей капустки». Замечательное и странное растение. И название странное; ведь вряд ли ее зайцы едят. (Став студентом, узнаю, что это – молодило отпрысковое – класс!)

На Кривую Сосну не только я лазил. В Едимново все на нее лазили. Все мальчишки, все девчонки; все деревенские мужики, когда мальчишками были. Залезали кто куда мог и сидели на ней, впитывая детскими душами что-то важное.

Судьба у нее такая, у Кривой Сосны; на нее и впредь все всегда лазить будут; это ее предназначение – десятилетие за десятилетием мазать прозрачной смолой детские ладони. Если, конечно, случайные заезжие люди не подпалят ствол костром или пьяный тракторист не заденет трактором (хотя это вряд ли, местные мужики главное даже по пьянке соблюдают). А раз так, что ей еще может угрожать?

Прошло двенадцать лет, и вот мы с Маркычем приехали сюда в то пожароопасное заповедное лето.

Вышка здорово постарела за эти годы без меня. Представлявшиеся вечными опоры, раньше наполненные силой, вобранной бревнами за десятилетия их предшествующей жизни деревьями, состарились за многолетнюю бытность свою столбами, подгнили и уже не казались незыблемыми. Перекладины деревянных лестниц местами превратились в труху, из которой зловеще-кладбищенски торчали глубоко изъеденные оспой ржавчины гвозди. Ветер в тот жаркий день дул такой, что вся эта конструкция вибрировала на нем, как готовый оторваться и улететь парус.

Как папуасы в обнимку с пальмовыми стволами, мы вскарабкались по опорам на первый пролет (все лестницы внизу уже были обломаны) и полезли выше, миновав и первую площадку, и вторую, и добравшись наконец на заветный самый верх, который дрожал на ветру пугающей дрожью, словно Вышке стоило большого напряжения последних сил удерживать нас на себе.

Маркыч; вид на восток — на залив и д. Горки

Мы очень долго стояли там, не в силах отвернуться от жаркого, как из домны, восточного ветра, пахнущего летним зноем и далекими, невесть откуда, дымами; ветра, несшегося на нас от скошенных полей с уже желтыми копенками, еще не сложенными в стога; от пестрящего белыми бурунами Залива, разделяющего Едимново и соседнюю деревню Горки; от темнеющего на горизонте далекого леса, простирающегося до самого Конаково, загадочного леса без деревень, лишь с егерскими кордонами.

На верхней площадке вышки в Едимново, август 1972

 

Стоя на тесной верхней площадке и осторожно опираясь на шаткие перила с пятнами птичьего помета, я впитывал каждую деталь, которую ухватывали не только глаза, но и все мои прочие чувства, жадно наполняя себя тем, что представлялось в детских мечтах много лет, для чего уже тогда было уготовано во мне особое место, но что лишь сейчас впервые проникало в меня в реальности. Я завершал в себе что-то, давно исподволь ждавшее завершения, чтобы приступить к уже подпиравшему, но еще неведомому мне новому.

Происходившая внутри меня химическая реакция была почти ощутима физически, так что вниз я слезал в каком-то полупьяном состоянии, которое, однако, не прибавило мне лихости-удали, а, наоборот, заставило опасливо пробовать каждую прогнившую деревяшку, перед тем как поставить на нее ногу. Я забеременел чем-то, что нужно было в первый момент охранять от встрясок или падения.

Ночевать мы с Маркычем отправились на один из островов напротив деревни. Улеглись там без палатки на поживу комарам, обезумевшим от неверия, что в этом голодном летнем безлюдье нашлись наконец два дурака, добровольно отдавшихся им на растерзание.

Ночью вдруг задуло, и не успели мы облегченно вздохнуть, избавившись от назойливо звенящих кровопийц, как засверкали молнии и полил такой дождь, что нам пришлось вскочить, втащить лодку на берег, перевернуть ее вверх дном и забраться под нее, как под крышу, спасаясь от неопасного, но все же неуютного, черного, ночного ливня, которым хлестал в темноте при всполохах молний ураганный ветер.

Проснувшись утром, ничего не соображая в первый момент от полнейшей темноты и лишь потом сообразив, что мы под лодкой, я выбрался из-под этой скорлупки, словно вылупившийся из яйца птенец, и, оглядевшись по сторонам на белый свет, сразу понял, что что-то в этом моем новом мире не так. Все вокруг то же, но все другое. Еще подумал тогда, не во мне ли самом изменения (так бывает, когда вдруг видишь все вокруг в новом свете, ищешь перемены снаружи, а они внутри). Но в следующее мгновение обожгло: не было Вышки. Я вдруг понял, что значит «не верить собственным глазам». Просмотрел силуэт деревенских крыш еще раз. Потом опять в другом направлении. Вышки не было. Она дождалась меня вчера, но рухнула этой ночью во время грозы.

Мы поплыли на берег, и я посидел на разваленных в беспорядке серых бревнах, наблюдая, как деревенский мужик, тужась и кряхтя, взваливал их на плечо, перетаскивая обломки государственной собственности в свой огород на личные дрова. Я повздыхал и вытащил из бревна на память огромный кованый гвоздь.

Утро следующего дня (август 1972)

Поэтому я и плыл в лодке грустный и счастливый, размышляя в свои семнадцать лет о вечном и бренном и строгая ивовую ветку. И вот точно так же, как на крыльце в Павловке, у меня вдруг из этой ветки получился чижик. И само собой возникло ощущение, что он и есть мой секретный ключ к чему-то важному и что на нем нужно лаконично выразить самое главное.

Я поделился этим с Маркычем, ощущение счастья распирало нас обоих, он меня понял, поэтому, посоветовавшись, мы решили, что я должен вырезать на чижике: «МИР. ТРУД. МАЙ».

Я сначала вырезал слово «МИР». Хорошее слово и легко режется. Потом слово «МАЙ». Тоже хорошее слово и тоже резать легко; даже легче, чем «МИР», потому что нет круглого «Р». Слово «ТРУД» показалось мне слишком длинным и слишком трудным для резни. Поэтому я предложил вместо него вырезать самое распространенное слово из трех букв. Не в матерном, а в позитивном, вселенски-утверждающем значении. В конце концов, в основе всего вечного и сокровенного у всех народов всегда лежат фаллические ассоциации, а как символ труда оно и того лучше.

Оставалась еще четвертая сторона, на которой я, в ознаменование явно ощущающегося Начала Чего-то, вырезал римскую единицу, как и положено на настоящем чижике.

Маркыч одобрил мое творчество, перестал грести, мы сказали полагающиеся случаю слова и торжественно предали наш символический чижик волнам на счастье всех народов и поколений…

 

Едимново, август 1972

Из книги:  “ФАСЦИАТУС” (2001)“Фасциатус” (2001); “Ястребиный орёл” (2021) 

*

За кордоном

Куда уехал ты? В какие города?

Китай тебя не ждет,

Не ждут тебя индусы…

Куда уехал ты, действительно, куда?

Давай-ка поворачивай в Тарусу…

(Студенческая песня)

*

Родом я из Восточных земель, а путь держу в Западные…

(Хорасанская сказка)

*

«6 июня. Привет, Чача!

…Жарко сегодня. А ты там живой под тропическим индийским солнышком? У тебя-то хуже: влажность.

Шастая здесь, среди так и не разрушенных до конца мусульманских традиций братского туркменского народа, и вспоминая про тебя, пребывающего в индуистской части своей кармы, часто думаю о феномене удаленности от дома, о загранке, об эмиграции и о духовной связи с собственными культурными корнями (пардон уж за высокий штиль).

Сначала, конечно, то, что лежит на поверхности: экзотика незнакомого мира и ощущение отчужденности. С экзотикой вроде понятно. В разных регионах и для разных людских характеров она проявляется в разной степени, но почти всегда дает некую стартовую эйфорию, на волне которой интересующийся человек начинает знакомство с новой культурой. У кого-то эти приподнятые ощущения развеиваются быстрее, у кого-то медленнее. Кто-то одарен свежестью восприятия настолько, что может сохранить это стартовое ощущение, этот «гормон новизны» на всю жизнь, а есть и те, у кого они вообще не возникают, а гормон этот вообще не вырабатывается (этим соболезнуем, но «тут про таких не поют»).

Отчужденность? В этом, как минимум, два пласта. Верхний — отчужденность бытовая, повседневная. Это совокупность языковых и житейских барьеров. Прежде всего — язык. Сколько лет приезжаю в Туркестан, а ты думаешь, я выучил туркменский? Ни фига. Можно бы, конечно, упереться рогом, потратить массу сил и времени. Ну и что? «Иду по дорога, смотрю — два копейка сидит; я его взял, на карман поставил…» — дальше такого мне в любом случае не сдвинуться. Хотя и это — уже хлеб; язык, конечно, при любой возможности учить надо. Жил бы в быту с туркменами — выучил бы. Ладно, а кроме языка?

Менталитет — это уже серьезнее. В эту бездну сейчас не полезу («Восток — дело тонкое…»). Ясно только, что менталитет, как язык, выучить нельзя. Можно потратить остаток сознательной жизни на его изучение и понимание, но привить его себе невозможно. Поиграть в это можно, но отторжение несовместимых культурных тканей неизбежно.

Поэтому у меня лично любая попытка взрослого человека стать в чужом обществе своим ничего, кроме сострадательного сочувствия, не вызывает. Для меня очевидно, что ни одному нормальному индивидууму, волею судьбы оказавшемуся у черта на рогах, и в голову не придет стать где-то там своим. Своим надо быть там, где ты свой, среди своих. Хотя, впрочем, многие пытаются, стремятся к этому. Тоже можно понять: жизнь скрутит — будешь стремиться.

Да и «свои» разные бывают. Ты порой еще лишь всего одной ногой за порог, и не навсегда, а так, погулять, но уже сзади почти подталкивают, чтобы дверь захлопнуть за спиной; фотографии твои со стен если и не отклеивают, то уж уголок пробуют на прочность: легко ли будет отодрать, когда момент настанет… Кто из искреннего патриотизма к родным стенам, кто из презрения к «изменщику», а кто и потому, что никак с себя совковый мох не соскоблит…

Ну а уж если ты в своих странствиях еще где и засидишься, тогда уж вообще пиши пропало… Хотя что это я, в самом деле, рассуждаю в таком важном вопросе про какую-то шелупонь; свои — это настоящие свои.

Для меня априори очевиден тот факт, что, окажись я насовсем здесь, под знаменами ислама, или на Новой Гвинее, или в Норвегии, душой буду продолжать жить в своем исходном культурном пласте, сознавая собственную инородность по отношению к окружающему; наблюдая его, изучая, упиваясь, может быть, но не рассматривая себя самого его составной частью.

Проблема лишь в том, что, оказавшись в таком положении, неизбежно консервируешься в той своей первоначальной культурно-временной среде, из которой уехал, отрываясь от продолжающегося хода ее развития.

Как трогательно-печально выглядит стремление даже грандиозных русских умов, после десятилетий (или всего лишь лет) удаленности, пусть даже каждодневно проникнутой самым чистосердечным интересом ко всему тому, что происходит дома, рассуждать о сегодняшних, текущих судьбах оставленной страны. Без понимания того, что судьбы эти давно уже несутся по другим волнам и обдуваются другими ветрами. Тем более судьбы России! Ни одна страна не меняется сейчас столь радикально и столь стремительно, как Россия. И положение такое наверняка сохранится и в будущем.

Так что факт налицо: отрываться нельзя. Ну а уж если отрываешься, то главное при этом — цель. Ради чего. Все остальное вторично. А цель — это уже отдельный разговор.

Кстати, о цели. Ты веришь в предназначение?

Я теперь верю. Потому что планируешь, планируешь жизнь, строишь ее в соответствии со своим глубокомысленным анализом происходящего, дергаешься, упорствуешь, а потом оглядываешься назад — и выясняется, что все эти неимоверные усилия и то, ради чего они затрачивались, сами по себе и не важны вовсе… И все это нужно было лишь для того, чтобы «само собой» сложилось что-то совсем другое, о чем и не думал никогда. Как раз то, что и оказывается главным…

Я сначала было из-за этого расстроился, что же за фигня такая, думаю? А потом, наоборот, такую раскрепощенность почувствовал, словно груз с плечей свалился…

Пример? Бог его знает. Может, мои жаворонки и есть пример. Может, я в Туркестан совсем не для того попал, чтобы в сравнительной экологии жаворонков разобраться, а для чего-нибудь совсем другого. Например, чтобы фасциатуса искать или чтобы внести неоценимый вклад в дружбу российского и туркменского народов: «Салам алейкум! Алейкум ассалам!»

Чего ты лыбишься, дубина?

Не знаю уж, как ты, но сам я (прости, Господи, за неизбежную патетику) постоянно чувствую, что представляю здесь Россию. Хорошо уж или плохо — это другой вопрос. И совершенно меня не колышет, что никто меня на это официально не уполномачивал. У меня на это мандат посерьезнее. С самого верха. От судьбы. И нечего тут расшаркиваться в объяснениях; все, видишь ли, опасаемся выглядеть нескромно…

А ощущение этой моей сопричастности к русскому настолько несомненно и сильно, тот факт, что многие здесь судят о России именно по мне, настолько очевиден, что нечего и оговариваться по три раза. Я ведь часто здесь разным людям что-то негазетное про русский дух рассказываю. Порой до смешного — как у Зарудного сто лет назад почти в этих местах, когда он персам про величие России и славу государя излагал. А ведь мы-то с туркменами в одной стране живем.

Ладно, давай там, дружи с индусами и не теряй связи с родиной-матерью.

А мне давно уже вниз пора, и так домой до темноты не дойду…»

*

Из книги:  “ФАСЦИАТУС” (2001)“Фасциатус” (2001); “Ястребиный орёл” (2021) 

2И (Издержки Интернета)

 

Если вы никогда ни с чем этим не сталкивались — я рад за вас; если же ничто из этого вам лично не свойственно, — то еще и снимаю шляпу. 

А. ОТПРАВНЫЕ ТОЧКИ И ПАРАМЕТРЫ ЭТОГО ПЕРЕЧНЯ:

A 1. Работая со студентами в разных странах, раз за разом констатирую, что мне очень нравится нынешняя молодежь.

A 2. Используя Интернет ежечасно, считаю, что Сеть изменила мир не меньше, чем паровой двигатель, предоставив невиданные ранее возможности для сотрудничества, самообразования, открытий и творческого вдохновения.

A 3. Составление этого списка стимулировано наблюдением того, как соцсети меняют людей и канву общения не только внутри самих себя, но и в реальной жизни (в частности того, как многие люди оказались неожиданно внушаемы и восприимчивы к инсинуациям и манипулированию).

A 4. Это лишь перечень (не анализ) негативных аспектов использования Интернета, которые сам наблюдаю (плюсы и положительные стороны Сети, которых, конечно же, больше, здесь намеренно не рассматриваются).

A 5. Все перечисленное затрагивает только “личностный” негатив, т.е. то, что каждый при желании может предотвратить или исправить; “тоталитарный” негатив типа все нарастающего контроля, цензуры, сбора и использования биометрических данных и пр., здесь не затрагивается (на все это есть “государственные” причины, которые нам, смердам, обсуждать не по чину). 

A 6. Количественной оценки типичности перечисленного здесь нет (очевидно, что нижеследующее приложимо лишь к части пользователей Сети).

A 7. Этот перечень приведен не ради смакования “чернухи”, а в надежде (пусть иллюзорной), что это кому-то пригодится. Начато с отрицательного потому, что порадоваться удивительным возможностям Интернета никогда не поздно, а обратить внимание на вред и риск — это необходимость, с осознанием которой желательно не опаздывать.

A 8. Не исключено, что мы все же доживем до принципиального изменения структуры Интернета, когда монополия ведущих платформ на подачу информации, наши умы и предпочтения пошатнется. Повлиять на ускорение этого процесса рядовой пользователь Сети может лишь одним — своим пониманием того, каковы сегодняшние издержи нашего приобщения к “всемирной паутине” (в которой большинство из нас пока еще лишь дергается, как мошки-комарики в обычной паутине живого паука).

A 9. Перечисленное — это лишь собственные наблюдения (печальным образом совпадающее со многими уже доказанными фактами).

A 10. В нижеследующем принято: “очное” (“материальное”) — то, что относится к физической действительности; “виртуальное” — принадлежащее к цифровой и электронной действительности (к Интернету), не существующей вне электронной коммуникации.

Итак,

Б. НЕГАТИВЫ, ОТЛИЧАЮЩИЕ ОБЩЕНИЕ В СЕТИ ОТ ОЧНОГО ОБЩЕНИЯ:

Б 1. ОБЩЕЕ О ПРЕБЫВАНИИ В ВИРТУАЛЬНОЙ РЕАЛЬНОСТИ

Б 1.1. Разная степень электронной зависимости (со всеми ее составляющими), которая однозначно классифицирована как заболевание, а, следовательно, требует лечения; когда она есть, то это — фон для всего нижеследующего.

Б 1.2. Поверхностность восприятия и осмысления; нежелание и/или неспособность сконцентрироваться на обдумывании, приложить интеллектуальные усилия. Все труднее внимательно читать от начала до конца, все легче удовлетворяться беглым просмотром текста или даже только заголовков (этот список — тому пример…).

Б 1.3. Подмена собственного творчества многократным пережевыванием чего-то (и хорошего, и плохого), полученного от других. Отвыкаем производить, привыкаем потреблять.

Б 1.4. Небрежность с фактами (перепосты непроверенного) и неоправданное доверие к сомнительным источникам информации. 

Б 1.5. Плагиат, который в силу специфики использования цифровой информации (легкость копирования, “потеря” ссылок при перепостах и пр.), как плагиат уже и не воспринимается, а подчас и сознательно оправдывается (мол, “это специфика наших систем обработки информации” и пр.).

Б 1.6. Инфантилизм, легкий уход от проблем (в Сети много проще самоустраниться, избегая неприятных ситуаций, чем в реальной жизни).

Б 1.7. Сибаритство, нежелание расставаться с легко достигаемым внутренним комфортом. 

Б 1.8. Теряется честность и объективность. Если в очной жизни приходится общаться и сотрудничать и с не очень симпатичными тебе людьми (порой даже признавая их правоту), то в Сети куда проще не среагировать, избежать общения, не выразить согласия (дабы не заподозрили в симпатии к “неправильному” человеку). Это близко, но не идентично следующему: 

Б 1.9. Подмена реакции на факт (феномен, процесс) реакцией на личность того, кто его обсуждает или даже просто преподносит (правильное от “чужака” подчеркнуто игнорируется, а проходная банальность от “своего” поддерживается восторженными “лайками”).

Б 1.10. ​Увеличивается амплитуда взлетов и падений в профессиональном успехе, общей популярности, личных отношениях; возрастает скорость, с которой они могут происходить; уменьшается субъективное ощущение значения этих перемен, возникает ощущение легкости замены чего-то одного чем-то другим в каждой из этих сфер. 

Б 1.11. Безапелляционность суждений и навешивание ярлыков (“все, что у этих — лучше”, “эти все — жирные и тупые”, и пр.).

Б 1.12. Развивается податливая внушаемость. Люди легче принимают даже то, что не согласуется с их личным опытом или противоречит ему; замещают частицу себя и своей жизни чем-то чужим, сознательно наведенным на них теми или иными кукловодами.

Б 1.13. Потеря объективности в интеллектуальных суждениях и моральных оценках под воздействием двух противоположно направленных мотиваций: желания (как сознательного так и подсознательного) следовать или же противостоять большинству.

Б 1.14. Повышается уязвимость и ранимость еще не сложившихся, равно как и повышенно-восприимчивых людей, не обладающих достаточным личностным иммунитетом, чтобы противостоять лжи, манипулированию и прочему негативному влиянию.

Б 1.15. Культивирование мелочности; потеря масштаба личности (восприятия, отношений, подхода к жизни, людям и проблемам). Что на первый взгляд противоречит следующему:

Б 1.16. Теряется (или вообще не вырабатывается) способность самостоятельно замечать, наблюдать и анализировать детали и нюансы; она подменяется готовностью потреблять то, что преподносится пользователю алгоритмом используемых сайтов.

Б 1.17. Неуважение к частной информации и “тайне личности” (privacy): кто-то выставляет на всеобщее обозрение даже то, что выставлять не принято, а кто-то полностью теряет такт, оперируя чужой информацией.

Б 1.18. Беспринципность и двойные стандарты (за одно и то же “этих простим, а этих — размажем”). 

Б 1.19. Проникновение деформаций моральных ценностей и этических стандартов из виртуальной действительности в очную жизнь, потеря адекватности в оценке происходящего вокруг в очном мире вне электронной сферы.

Б 1.20. Усиливается вероятность проявления неустойчивости психики и психических отклонений, генерируемых изнутри, но не корректируемых извне жизненными ситуациями очной действительности.

Б 2. МЕХАНИКА ОБЩЕНИЯ

Б 2.1. Многие лучше пишут, но хуже говорят (режет глаз на презентациях студентов); замусоривание разговорного языка сетевым жаргоном.

Б 2.2. Накал эмоций часто возрастает, но спектр переживаемых в общении эмоций сужается, а способность воспринимать и выражать  эмоциональные нюансы (речь, мимика) притупляется или не развивается.

Б 2.3. Фобия (“юсы, нацмены, голубые” и пр.) и податливость многим ключевым алгоритмам Сети, настроенным именно на то, чтобы закреплять комфорт пользователя сближением с ему подобными, усиливая фракционность, а как следствие — активную и пассивную агрессивность ко всему, отличающемуся от самого пользователя и его предпочтений. 

Б 2.4. Агрессивное проецирование собственного негативного восприятия на чьи-то нейтральные или позитивные действия (приехал человек из интересного места, переполнен впечатлениями, воодушевлен, искренне хочет поделиться, или просто обратил внимание на что-то интересное, а в ответ — саркастические обвинения в саморекламе, похвальбе или банальности).

Б 2.5. Эффект “вороньей стаи” (еще раз пнуть слабого вместо того, чтобы защитить его); остракизм, травля (cancel culture) в активной (когда сообща добивают слабого), или в пассивной (через организованное игнорирование) форме.

Б 2.6. Труднее задуматься и прочувствовать, что полноценное общение требует вклада со стороны всех участвующих. Для многих становится нормой лишь наблюдать (= потреблять), получая что-то (информацию, эмоции, раздражители), но ничего не привнося от себя в копилку этого общения. При очном общении такое долго продолжаться не может, а в Сети может длиться годами (порой становясь сознательно декларируемым амплуа, нишей, ролью, неприемлемость которых была бы мгновенно очевидна при очном общении).

Б 2.7. Повышение градуса допустимого зла. В некотором смысле Интернет — как война, которая выпускает наружу самое страшное и отвратительное, таящееся на дне гнилой натуры. Токсичность и разрушающий эффект этого столь велики, что могут вызвать необратимые последствия для ранимых (молодых, особо эмоциональных, больных) людей даже в ничтожно малой дозе. 

Б 3. ЭГОЦЕТРИЗМ

Б 3.1. Озадаченность популярностью, когда погоня за “лайками” становится если не манией, то уж точно потребностью, подчиняющей себе многое другое. Пагубные результаты этого подтверждены фактами, но многие соцсети все еще не предоставляют возможности отключения “лайков”, или же делают это в кокетливо-половинчатом виде, лишь создавая видимость такой возможности. 

Б 3.2. Зомбированное благоговение перед цифрами, вроде как отражающими популярность. 

Б 3.3. Больший эгоцентризм, неадекватная оценка собственной значимости для окружающих, зацикленность на себе безотносительно к системам внешних ценностей и к стандартам общепринятых морально-этических критериев. (При очном общении, рассказывая о себе, трудно не поинтересоваться, как идут дела у собеседника; при виртуальном общении переполненность собой часто не оставляет шанса не только хорошим манерам, но даже элементарным приличиям).

Б 3.4. Гипертрофированное самолюбие, зацикленность на его (почти всегда мнимом) ущемлении; повышенная агрессивность, готовность и желание мстить (в том числе и вымышленным, рожденным собственной паранойей, противникам).

Б 4. МАНЕРЫ, ПРИЛИЧИЯ И ПОРЯДОЧНОСТЬ

Б 4.1. Пассивная бесчестность и беспринципный конформизм — в Сети всегда легче самоустраниться, смолчать, став свидетелем инсинуаций и непорядочности; сделать вид, что это было пропущено и не замечено. После нескольких повторений, это закрепляется как привычка (упрощает жизнь), подспудно готовя почву для собственного неэтичного поведения. 

Б 4.2. Эрозия морально-этических стандартов; допустимость сомнительных поступков, которые воспринимаются как нечто простительное; терпимость к подобному поведению других (бестактному комментарию, необоснованному сарказму; нечестности, передергиванию фактов, выборочной подаче информации и пр.).

Б 4.3. Затрудняется прощение ошибок. Все чаще оценка человека по его целому характеру подменяется оценкой отдельных реплик, постов, единичных виртуальных поступков. Т.е. те шероховатости, которые при очном общении нивелируются контекстом, эмоциональным фоном, мимикой, мимолетными комментариями (т.е. всем тем, что очень часто важнее самого предмета разговора), при общении в Сети очень часто превращаются в непреодолимые препятствия для позитивного общения и провоцируют охлаждение и разрыв между людьми. 

Б 4.4. Зависть (очень часто — совершенно необоснованная, преднамеренно генерируемая кем-то извне).

Б 4.5. Интриганство, которое порой столь мелочно (например, когда досконально высчитывается в какой момент, кому и на каком сайте ответить на полученные поздравления, кому ответить позже, а кому не ответить вообще и пр.), что никому и не вредит, но печально иллюстрирует озабоченность видимостью собственного имиджа и внутреннюю незащищенность.

Б 4.6. Саботаж — сознательное нанесение ущерба и противодействие кому-то персонально, или группе людей, или начинанию. Может быть “активным” — через привнесение негативного содержания или звучания (сарказм, намеки, обвинения и пр.); или “пассивным” — когда урон наносится подчеркнутой неактивностью (например, приобщением к сайту, группе, странице не для улучшения, а для замедления, а то и торпедирования их работы. Ну а о принципах типа “Джентльмен не может шантажировать человека, с которым он пьет” и “Джентльмен не может пить с человеком, которого он шантажирует” уже и не вспоминаем…). 

Б 4.7. Усиление тезиса о том, что цель оправдывает средства. Обретается, усиливается и закрепляется ощущение, что “служение выбранным идеалам” оправдывает “неизбежные этические компромиссы”, кажущиеся более допустимыми при электронном общении, нежели при очном.

Б 4.8. Стукачество — те, кто не решался стучать в реальной жизни, делают это в Сети (трогательно полагая, что про это никто не узнает). 

Б 4.9. Поляризация взглядов (похоже на фобию, но не адекватно ей), рост нетерпимости и общая деформация мировосприятия в силу постоянного (с каждым кликом мышки) отбора и подачи пользователю алгоритмами системы именно предпочитаемых этим пользователем мнений, фактов и пр. (именно это называется главной причиной, по которой хозяева крупнейших социальных сетей запрещают пользоваться этими сетями, а порой и Сетью вообще, своим собственным детям).

Б 4.10. Нормой вещей становится то, что, осознав бестактность, допущенную по отношению к человеку при свидетелях (во время групповой дискуссии; одиночной репликой на открытом сайте и пр.), потом вполне допустимо извиниться за нее (и то хлеб) не в той же аудитории, а лишь наедине, с глазу на глаз. То, что это — апофеоз непрофессионализма и малодушия все большему количеству людей и невдомек.

Б.4.11. Близко к предыдущему и такое: пригласить к участию для поддержки (акции, начинания, мероприятия и пр.), попросить о помощи (порой, включая финансовую), а потом не обмолвиться и словом о результатах, участниках, интересном и достигнутом, — такого все больше, но еще печальнее, что уже растет поколение, считающее, что это нормально.

Б 4.12. “Разжижение” манер, снижение стандартов цивилизованного общения, общая потеря порядочности. То, что для многих было бы категорически невозможно при очном общении лицом к лицу, оказывается допустимым и приемлемым при электронном общении. Эффект этого нередко усиливается, как только электронное общение выходит из персонального (между двумя индивидуумами) измерения на какие-либо площадки (в группы, на страницы). 

Б 4.13. Проникновение морально-этической эрозии из электронного общения в очные реальные отношения, когда инсинуации и ложь, рожденные в Сети, становятся факторами повседневного общения уже в очной реальной жизни вне электронной сферы. 

Б 4.14. По мере уменьшения доли очного общения, снижение его качества оказывается более пагубно, чем раньше, а очным инсинуациям и манипулированию поддаются даже люди, которые в былые времена если бы и не отвергли их сразу же, то хотя бы озадачились стоящей за ними мотивацией.

Еще раз: если вы никогда ни с чем этим не сталкивались — я рад за вас; если же ничто из этого вам лично не свойственно, — то еще и снимаю шляпу. Всем — здоровья и успехов!

*

Фото: Этот камень  — Ваан Ирай Кал (“Камень Небесного Бога”; Ю-В Индия, Маммаллапурам, 60 км южнее Ченная) — гранитный булыжник 6 х 5 м, весом 250 т; находится в таком положении как минимум 1400 лет; пытались сдвинуть семью слонами в 1908 г., не вышло; является частью монумента всемирного наследия ЮНЕСКО.

Молодые морские котики в реке

Новозеландский морской котик (Arctocephalus forstery), Новая Зеландия, Южный о-в, р. Охау, 1 км от побережья океана; 4.8.2010. https://youtu.be/NMBqdInqSKc

ОДА КАФЕДРЕ ЗООЛОГИИ

Фото Натальи Богомоловой

АКУЛА НА КАФЕДРЕ

— …Поднимай своих верблюдов, — нам пора отправляться в обратный путь… (Хорасанская сказка)

20 марта:          Дорогая Светлана Петровна!

Когда хожу по холмам («клик-клик» — шагомер), хорошо думается про разное. В том числе и про московское. В том числе и про кафедральное. В том числе и про то, как на втором курсе у Вас на занятии доклад делал по хищным птицам. Не понимаю,  как Вы тогда это вынесли. Я бы сейчас, как преподаватель, не стерпел бы такого: девяносто минут вместо пятнадцати! Но меня тогда и правда понесло, это я даже сейчас помню.

Часто скучаю по кафедре. Нет, не так. Не скучаю. Чего мне скучать, если я из родных стен в поле еле вырвался. Не скучаю, а ощущаю тылы; это совсем другое. Все-таки эти самые пресловутые родные стены не заменишь ничем.

А коллектив в этих стенах? Доставшееся нам всем по жизни сочетание таких разных людей:Т.А.А.—К.И.А.—В.Г.Б.—Л.И.Б.—Т.И.Б.—Д.И.Б.—В.Т.Б.—В.М.Г.—М.С.Г.—Ю.П.Г.—В.С.Г.—В.М.Д.—С.А.Е.—А.А.Е.—И.А.Ж.—В.Д.И.—А.А.И.—В.Е.К.—Ю.С.К.—Н.И.К.—М.П.К.—В.М.К.—Н.Т.К.—А.Б.К.—Н.А.К.—А.Л.К.—А.И.К.—И.Ф.К.—С.Д.К.—О.А.Л.—Н.Ф.Л.—Е.А.Л.—К.В.М.—В.Г.М.—А.В.М.—А.А.М.—А.В.М.—С.П.Н.—И.Б.Н.—В.И.О.—В.И.П.—С.Л.П.—Ф.Н.П.—М.Б.П.—Е.Ю.П.—А.Г.Р.—Н.Н.Р.—Е.Л.С.—Л.С.С.—Н.М.Ч.—М.Е.Ч.—С.А.Ф.—Г.И.Ф.—И.Х.Ш.—С.П.Ш.—А.О.Ш.—Н.А.Щ. Перечисление инициалов смотрится как генетический код в нашей общей «кафедральной ДНК»: цепочка букв, но сколько всего за ними! Как и в настоящем генетическом коде, не все здесь друг с другом сочетается, но все необходимо. Со временем что-то на что-то заменяется, что-то исчезает. С факультета уже четверо за бугор отчалили. И не лучшие, и не худшие — разные. Кто-то готовился, клинья подбивал, у кого-то само сложилось. Это не важно. Важно, что их нет. Могли бы быть здесь, когда каждое подставленное плечо общую ношу облегчает, когда каждый рядовой с саперной лопаткой — на вес золота.

Ведь образование у нас, какую эпоху ни возьми, всегда — передний фронт. Где не столько стрелять приходится, сколько окапываться. Но их нет, уехали. Хотя это, может, и не самое главное, уехали и уехали, главное — чтобы мосты не жгли.

Это у какого же французского театра эмблема – пчелиный рой? Не помню. Мол, летите пчелы, кто куда, летите хоть по всему свету, но потом собранную пыльцу несите назад в свой улей… Так же и нам наши люди везде нужны, а уж даже плохонький лазутчик «в тылу врага» или толмач в лагере союзника для армии, поди, не меньше рядового в окопе ценятся. Хотя мы такие тонкости лишь задним числом обдумываем (если обдумываем), уже после того, как любого, перешедшего фронт, без суда, за дезертирство или за предательство, к стенке…

Ну да ничего. Бог даст, всегда будут в родных кафедральных коридорах с выщербленными паркетинами такие же студенты с горящими глазами, с увлеченностью природой и с жаждой путешествий, как и много лет назад. Такие же, как и сейчас, неугомонные аспиранты, в которых накопленное за пять студенческих лет сплавляется с радостным предвкушением «всамделишного» вхождения в профессиональную науку. (Помните, как я перед сдачей аспирантского экзамена бороденку отпустил? Цирк).

Будут преподаватели, которые как вы все не скупятся на время, уделяемое студентам, и не щадят живота, протаптывая ту самую, порой неприметную и теряющуюся в передрягах будней, спасительную тропинку традиций и связи времен. Тропинку, в конечном счете, пробивающуюся через все дебри и колдобины и выводящую всех нас на наш главный жизненный путь, уж как ни сторонись высоких слов.

И будет дух экспедиций и практик, остающихся в памяти пережитыми вместе приключениями, опасностями, счастьем общения, вдохновением открытий, любовью, образами дальних стран и предчувствием будущих свершений.

И будут новые и новые достойные буквы, встающие на свое особое место в славный кафедральный «генетический код»… Только так и может быть.

Ведь не зря же корифеи фундамент закладывали. Сергей Палыч, бывало, как посмотрит из-под косматых бровей, сердце сразу холодеет; какие уж там после этого первичные почки или вторичные рты… А он сидит на своем кресле с подлокотниками, в профессорской феске и со спокойствием парящего над реальностью, игнорируя истеричные административные запреты («Курение в здании факультета категорически запрещено!»), отламывает фильтр от сигаретки, вставляя ее в длинный прокуренный мундштук… 

А как там Михеич? Все так же с утра за столом, немым укором всем нам — простым смертным, живущим в суете? Важное это дело – постоянство.

Вот, например, в зоологической аудитории на боку у чучела акулы всегда мелом написано имя правящего американского президента. Сами знаете: так было в мою бытность первокурсником, так же было и когда я защищал в этой аудитории диссертацию (пришлось перед сбором Ученого совета влезть на стул и стереть надпись мокрой тряпкой, от которой потом выступили белесые разводы), так же и сейчас, когда я сам читаю там лекции. Президенты меняются, многострадальная акула, застыв с зубастой оскаленной улыбкой, бессменно олицетворяет коварный империализм. Надежная акула…

Годы спустя, сердобольные преподаватели, радеющие о сохранности и репутации недавно отреставрированной древней рыбы, даже взгромоздили ее на самый высокий и недоступный шкаф в надежде уберечь, но все понимают, что рано или поздно найдутся шалуны, которые закроют шваброй видеокамеру в кафедральном коридоре, долезут и снова напишут. Не мелом, конечно, которого давно уже нет в кафедральных аудиториях, ну так губной помадой, которая, можете быть уверены, не переведется в родных стенах никогда…

Эх… Правильно все-таки Михеич, Мудрый Дед, пожелал мне на обмыве после защиты проработать на кафедре всю жизнь: дом родной; где не шляешься-мотаешься, а знаешь, что в конце концов вернешься сюда».

Из книги:  “ФАСЦИАТУС” (2001)“Фасциатус” (2001)“Ястребиный орёл” (2021) 

РЕСПЕКТ М.Е. ЧЕРНЯХОВСКОМУ

(Фото Ирины Парамоновой — М.Е. Черняховский, 1970, Эвенкия)

РЕСПЕКТ М.Е. ЧЕРНЯХОВСКОМУ

Поступив на Геофак МГПИ в 1972, отправились осенью на выезд ДОП (Дружины Охраны Природы); ночевали в окрестностях Талдома вповалку на сене в каком-то амбаре. Я устроился на свободном месте, при этом задел уже лежащего рядом человека — бородатого мужика, который, повернув голову, посмотрел на меня, но ничего не сказал. Наутро выяснилось, что это — замдекана Био-хима Михаил Ефимович Черняховский. 

Прямо с утра к нашей толпящейся у костра группе на огромной скорости подъехал забрызганный грязью УАЗик, из которого вырвался разъяренный председатель колхоза и начал орать на  нас, “городских студентов-идиотов”, разворошивших стог сена для своей ночевки и не понимающих, сколько труда требуется, чтобы этот стог сложить. 

Черняховский выступил вперед навстречу этому потоку ругани, чтобы попытаться уладить конфликт, но председатель был так взбешен, что не стал и слушать, продолжал материться и орать, а на попытку М.Е. лишь повернулся к нему и надвинул ему козырек кепки прямо на очки. Выглядело это унизительно, я внутренне замер, ожидая, что сейчас Черняховский  врежет председателю своим балалаечным кулачком.
 
Если не обращали внимания, то обратите: у М.Е. огромные кулаки — мечта любого, кто ценит восточные единоборства. Так что не зная о том, что он всю жизнь носится на лыжах, можно подумать, что он с детства занимается каратэ, колотит по макиваре и отжимается на растопыренных пальцах, что и создает столь желанный для каждого бойца костяк. Но Черняховский лишь поправил кепку и вновь заговорил с председателем, который, выпустив, наконец, пар, приобрел минимальную способность слушать. 

Конфликт урегулировали, мы извинились, но я продолжал думать о произошедшем и ощущал, что вряд ли смогу уважать М.Е., поскольку он не ответил на явное оскорбление, а молча стерпел его. Мне было семнадцать лет, я намеревался стать смелым и сильным, так что мое затаенное сомнение на его счет осело тяжелым осадком на все пять последующих студенческих лет. 

Потом была аспирантура, когда я изучал в Туркмении птиц и жил в том же доме и у тех же людей, у которых за много лет до меня жил Черняховский, изучавший там саранчовых. Они дружили, я узнал про него множество интересных историй, и мое отношение к нему непроизвольно стало постепенно меняться.

Но мне потребовалось самому стать преподавателем, начать вывозить студентов в экспедиции, попасть с ними в несколько потенциально чреватых неприятными последствиями ситуаций, чтобы в полной мере понять, прочувствовать и оценить, какую выдержку, такт, самопожертвование собственной репутацией и профессионализм проявил тогда М.Е. Черняховский на том выезде в 1972 году…

Это понимание многому меня научило.

Спасибо и респект М.Е. Черняховскому!


Чижик в Павловке

«10 июля. …Впервые приехав на третьем курсе в Павловскую Слободу на трехдневную практику по ФР, мы вылезли из электрички, и я сразу же узнал и саму станцию, состоящую из единственного крашеного деревянного домика-кассы на низкой платформе с прорастающей в растрескавшемся асфальте травой; и поле, простирающееся вдоль забора из колючей проволоки; и тяжелый железный мост за этой колючкой. Это было то самое место, где четыре года назад мы начали с Гопой свой байдарочный маршрут, и где произошел тот неприятный случай с лягушками.

Ну, а уж пройдя со всей нашей четвертой подгруппой вдоль поля от станции, ступив впервые на примечательный дощатый подвесной мостик и поддерживая истошно визжащих от искреннего ужаса девчонок (незаметно нарочно раскачивая с Жиртрестом и Хатом мост), я сразу отпечатал в своей памяти и плавно текущую под этим качающимся мостом Истру с просвечивающим на мелких местах песчаным дном, и крапиву с дудником под огромными развесистыми ивами вдоль берегов, и мальчишек, галдящих на тарзанке, привязанной к наклонившемуся над рекой стволу, и «красоток-девушек» (название какое!) — прозрачнокрылых синих стрекоз над водой, и песню иволги в тенистых ольховых зарослях, куда не пробивался нестрашный подмосковный зной, и знаменитый на всю округу головокружительный подъем, по которому тропинка от мостика круто взбирается вверх.

Мы тогда впервые расположились в капитальных, по сравнению с несерьезными домиками тарусской геофаковской базы, корпусах, построенных по типу стандартного пионерского лагеря. Все это странное место называлось так же странно — «АБээС».

Студентов, кроме нас, биологов геофака, на всей АБС больше не было, так что предчувствие трехдневного отрыва сложилось само собой; непонятно было лишь какого, в какую сторону. Это первым выразил наш двухметровый (игравший за юношескую сборную страны) баскетболист Дима, когда мы, сбросив вещи, уселись на крылечке:

— Мужики, а чего мы здесь делать-то будем? Вы ведь себе даже водки не купили. Здесь хоть магазин-то есть?

Я сидел и просто так строгал ножом подобранную тут же деревяшку от валявшегося рядом разломанного стула, из которой у меня через несколько минут сам собой начал получаться отличный (тяжеленький, чуть больше, чем обычно, серьезный, мужской, крепкий, «профессиональный») чижик.

Странное дело, второй раз у меня непроизвольно чижик вырезался. Не случайное это совпадение, видать, символ это для меня какой-то.

Но на крыльце в Павловке я вырезал тогда не символический, а просто чижик. И в ответ на Димин вопрос, чем же мы здесь будем заниматься три дня, я, все еще продолжая строгать, сказал:

— В чижа будем играть.

Рассмотрев мой чижик, молчаливый, степенный дембель Петя вынул окурок и, покачав головой, сплюнул, с безропотной покорностью судьбе утвердив:          

— Совсем офигели… Ну что же делать, пошли играть.

Два из трех дней практики, буквально от темна до темна, мы с маниакальным вдохновением играли в Павловке в чижа. Пришлось объяснить правила Диме, никогда не игравшему в чижика ни в своем привилегированном детстве, ни в олимпийских тренировочных лагерях сборной СССР; поспорить немного с Хатом, который со своим сержантским опытом деда-старослужащего смешливо пытался внести в игру какие-то новопридуманные правила, предоставляющие неоправданные льготы умудренным жизнью дембелям, но все предварительное утряслось очень быстро.

Я не знаю, какие азартные игры («на человека») существуют в зонах, но мне почему-то кажется, что в чижа мы играли, как обреченные смертники. Было в этом что-то полностью отрешенное и от оставленного за пределами АБС привычного «гражданского» мира, и от самой физиологии растений, ради которой мы в эту Павловку приехали, и даже от традиционных мыслей о девушках и дружной конспиративной вечерней выпивке. Игра в чижа была эйфорией, самодостаточным таинством и буйством, не требовавшим дополнительных раскрасок или подсветок.

Мы играли часами, охваченные неожиданно прорвавшимся мальчишеским порывом, лишь поочередно отбегая в стоящий недалеко под елками сортир, на стенах которого год за годом, поверх друг друга, накапливались сакраментальные откровения газетных заголовков: «Где злоба дня сплавлена с вечностью», «Наш ответ рабам диет», «Я сам!», «Ничто не остановит поиск радости!», «Дал ли разрешение Моссовет?», «О личном вкладе», «Все, что есть во мне, — ваше» и пр.

Уже совсем ввечеру второго дня, напрыгавшись в чижа до обессиленного одурения и обдумывая, что же делать с необходимыми отчетами по практике и с описаниями экспериментов, старательно заложенных нашими девчонками, мы от безысходности выпили всю хлорофилловку — слили втихую в лаборатории спирт с вытяжкой хлорофилла из экспериментальных пробирок, долив туда вместо спирта воды; идиоты… Не помню как, но эксперименты состоялись и практику по ФР мы сдали…

Через десять лет мы со Славкой — моим коллегой по кафедре, работали летом на АБС, он — начальником, а я — парторгом практики. Мы блюли там железную дисциплину, объясняя студентам, что пропуск лабораторного занятия по ботанике или физиологии растений — последний смертный грех, который человек может принять на свою обреченную душу перед окончательным и уже безвозвратным падением. Безжалостно присекали попытки вечерних бдений с невинным студенческим выпивоном и, вообще, олицетворяли собой унтерпришибеевщину с душевно-интеллектуальным уклоном, незыблемый порядок и железную самодисциплину.

Заранее распределяя роли («хороший мент — плохой мент»), мы устраивали полутора сотням студентов публичные разборки на утренних линейках, раздавая провинившимся наряды по уборке территории, прополке крапивы, выгрузке мусора из баков и т. д. Я приходил на эти линейки со своими группами после утренних орнитологических экскурсий, с биноклем, в камуфлированной куртке и смотрел на ряды студенчества подчеркнуто строгим взором. Цирк.

Поздними вечерами, завершив очередной трудовой день во славу Полевой Практики, мы, когда не было чаев и посиделок с гитарой, играли со Славкой свою бесконечную (на всю практику) партию в пинг-понг, записывая тысячный счет карандашом на краю теннисного стола.

Как-то за одну неделю набралось особенно много всего. Студентка, спрыгивая ночью с забора, пропорола ногу ржавым гвоздем и не могла ходить (мальчишки устроили турнир за право носить ее в столовую). Потом второкурсник-шалопай не вписался в темноте в дверной проем, разбив себе башку об косяк. Потом трое местных обсуждали что-то ночью с тремя нашими (рваная рана кастетом)… Потом ботаники во время сбора гербария нашли на тропинке в лесочке труп мужчины средних лет. (Прибежали с трясущимися губами; вызвали «скорую», «скорая» приехала, констатировала смерть, но не забрала. Забирать должна милиция. Вызвали милицию. Приехала милиция: да, мол, мертвяк, но забирать должна перевозка… Пока приехала перевозка, пролежал мужик целый день). Потом наш ручной ворон Карлуша пролетел насквозь два оконных стекла (с улицы внутрь столовки. Сел на теннисный стол, встряхнулся и с интересом стал разглядывать голубоватым птичьим глазом суетящихся на битом стекле людей). Потом третьекурсники поймали-таки местного маньяка, подсматривавшего за девчонками из туалетной ямы. Скрутили его, я подхожу, а у него деформированный череп — явная родовая травма. Все равно заставили его написать начальнику практики (Славке) объяснительную записку (и. о. ф., прописка, номер паспорта и что делал в сортире. Каково?). Потом, во время самостоятельных наблюдений, заблудились две первокурсницы, которых искали всей станцией по всему окрестному лесу; на которых, как оказалось, где-то напал мужик, одну повалил, но до дела не дошло; они упилили тогда на пятнадцать километров по трассе Москва — Рига; привез их кто-то назад на «запорожце». Потом на помойке обнаружился ржавый артиллерийский снаряд. Позвонили в в/ч, приехал майор, сказал, что транспортировать нельзя, надо рвать здесь, эвакуирую, мол, всю АБС и окрестные дома… Оцепили помойку красными флажками, а утром приехал сапер, посмотрел, забрал снаряд под мышку и увез.

Приколы и приключения сыпались на нас каждый день. В то лето я нашел гнездо зяблика, под которым висел повешенный. Дело в том, что замечательная птичка зяблик строит свои гнезда-чашечки, всегда вплетая в их стенки не только зеленый мох и тонкие чешуйки бересты (а в городе, за неимением бересты — автобусные и трамвайные билетики), но и конский волос. И вот в этом гнезде один из еще слепых птенчиков невероятным образом не только запутался шеей в петле конского волоса, но и вывалился из гнезда, повиснув под ним на волосине жалким трупиком и демонстрируя на своем трагическом примере уникальные случайности и причуды естественного отбора.

Я долго лез тогда на эту сосну с полным кофром не только своих, но и напиханных мне туда чужих фотоаппаратов, потом старательно фотографировал это уникальное природное явление. Толпа зевак стояла под деревом, со всей живостью, прямотой и утонченностью студенческого остроумия громогласно обсуждая и повешенного, и меня, сидящего из-за этого на дереве, и орнитологию, и собственную студенческую долю (под руководством начальников-некрофилов), и свое учительско-биологическое будущее, гадая, что произойдет раньше: я целиком свалюсь или выроню часть фотоаппаратов…

Потом пытливый первокурсник-натуралист Колюша учил меня есть личинок усачей. Он извлекал жирную белую личинку из-под коры, любовно обтирал с нее древесную труху, явно любуясь на это уникальное творение природы.

«Надо коричневую голову сразу откусить и выплюнуть: она невкусная, хитинизированная, жесткая и на зубах скрипит противно, если есть целиком. Остальное уже как раз и есть продукт, почти одни жиры и белки. Только выбирайте побелее, потому что если темный кишечник сильно просвечивает, то это, наверное, молодая или перелиняла недавно, а значит, и жировых тел у нее еще мало, не такая питательная… А насчет паразитов не волнуйтесь, они чистые, никакой дряни не терпят внутри, если заражены чем-то, сразу дохнут; в них только грегагины, а грегагины, сами знаете, в человеке не живут… Сергей Александрович, будете? Как вам на вкус? Правда, похоже на кедровые орехи?»

Под испытующими взглядами собравшихся вокруг первокурсников я, с бравым видом крутого утонченного гурмана, откусывал насекомому его «невкусную хитинизированную» голову и не моргнув глазом мужественно жевал еще извивающееся обезглавленное червеобразное тело, под завязку наполненное белками и жирами, вдумчиво закатывая глаза и компетентно замечая, что «вкус не гнилостный» и да, похоже на кедровые орехи (или даже — на незрелый кокос…).

В то же лето с другой подгруппой мы изучали «альбиноса». Неожиданно наткнувшись во время экскурсии в густом хвойном лесу на улетевшую у кого-то с дачи канарейку, сиротливо желтеющую в зловещей темноте еловых ветвей, я воодушевленно устроил экспромт-семинар об альбинизме и развил целую дискуссию о том, альбинос какого вида перед нами.

Остапа, как говорится, несло. Я так распалился, что не прислушался к тактичному шепоту внутреннего голоса, настороженно намекнувшего, что мол, полегче… Но было поздно. Волна студенческого воодушевления редким явлением природы уже пошла с моей подачи девятым валом, один из студентов притащил откуда-то духовушку, и мы безжалостно (хоть и безрезультатно) охотились на несчастную домашнюю птицу, сполна познававшую перипетии жестокого реального мира…

Честно признаюсь, мысль о том, что это — прозаическая канарейка, почему-то не возникла у меня ни разу, хотя канареек я перевидал достаточно. Бывает такое —  «башню заклинило». Поэтому, когда все тот же пытливый первокурсник Колюша поведал мне в столовой, что тоже видел неподалеку нашу канарейку, мне поплохело. Живот мой скукожился до размера яблока, потом сразу раздулся как арбуз, я закрыл закатившиеся, как у эпилептика, глаза, но виду не подал, вложив все свое конджо в вопрос-мольбу и мысленно воззвав: «Господи! За что Ты меня так?!..» — «Не ищи дешевой популярности» — был ответ. С тех пор я всегда контролирую свой преподавательский кураж и никогда чересчур вдохновенно не вру студентам для красивости.

(Не менее тяжелый случай произошел со мной через несколько лет. В США, в Вашингтоне, на аккуратном газончике в ста метрах от величественного купола Капитолия, сидя на корточках в окружении своих бывших студентов, я подкармливал крошками от вкусного американского коржика доверчивого американского голубя, бестолково топтавшегося в полуметре от моих ног. Сам не знаю как (сработали инстинкты балашихинского детства?), но я вдруг непроизвольно схватил его рукой. Причем схватил неловко — за хвост. Шокированная буржуазная птица в смертельной панике дернулась от этой чисто пролетарской выходки и, рванувшись, стремительно улетела от меня куцым бесхвостым обрубком, а весь голубиный хвост нелепо-унизительным букетом остался в моем кулаке.

Душа моя вылетела от стыда из тела, поднялась метров на десять вправо-вверх, и я отчетливо увидел со стороны, что сижу как дурак с голубиным хвостом в руке, а мои юные коллеги в истерике валяются на изумрудной травке под развевающимися звездно-полосатыми флагами. Всегда сдержанная отличница Надя лишь попискивала, не в силах вдохнуть-выдохнуть, Кет гулко и грубо хохотал, а Стас, всхлипывая и вытирая слезы, простонал: «Вы, Маса, однако, совсем плохой охотник; ушел птица…» Я молча поднялся и отнес голубиный хвост в ближайшую урну.)

Или как, ежась от утренней прохлады и скользя на мокром от росы головокружительном спуске к Истре, мы носились в пять утра все по тем же качающимся подвесным мостикам на первую «кукушку», чтобы доехать до соседней станции с замечательным названием «Озерки». «Кукушка» нередко опаздывала или отменялась совсем (если не было электричества после грозы или после замыкания трансформатора), и тогда мы бодро топали в Озерки пешком (сорок минут).

Там от станции начиналась экскурсия, проходившая через пристанционный лес с колонией крикливых рябинников и удивительными тропическими песнями иволги. Потом шли поля с журчащими трелями жаворонков в поднебесье и с длинноухими зайцами, неиспуганно прыгающими по утренней росе на скошенных местах. Потом начиналась мокрая луговина вдоль непроходимой полосы тростника и осоки с плачущими криками чибисов, несмолкаемой трескотней камышевок-барсучков и угрожающими патрулирующими силуэтами низко парящих болотных луней. Потом уже сквозь туман тяжелели водой сами озера с перелетами уток на открытых плесах, с чайками и крачками, крикливо пикирующими за мелкой рыбешкой. Дальше в лесу — подтопленные берега, где из непролазной болотины торчали неровным частоколом голые засохшие березовые стволы, насквозь издолбленные дятлами. А уже потом, в обход озера с юга, дорога шла через деревню с распевающими около скворечников скворцами, склочно чирикающими на заборах воробьями и расхаживающими по деревянным мосткам и по бортам привязанных к колышкам лодок трясогузками… Хорошо…

А как в один из сезонов моя группа, меняясь посменно, просидела неделю, выполняя большую работу по наблюдению за скворцами, кормившимися опарышами на совхозной навозной яме? Девицы сначала морщились, а потом ничего, вполне воодушевились героизмом научного подвига; взвешивали и измеряли опарышей, изымая их из полужидкого навоза… И обсуждали потом в лаборатории, тревожно принюхиваясь к уже тщательно отмытым рукам, мол, будет что рассказать о славно проведенной летней практике… А я утешал их тем, что для поэта или для сказочного принца на белом коне, наверняка ничего не может быть лучше ядреной русской деуки, пахнущей летними травами и прочими деревенскими ароматами…

А ночные экскурсии по совам? Что может быть волнительнее для девичьего студенческого сердца, чем три часа в ночной лесной темноте, куда не пробивается ни свет вездесущих уличных фонарей, ни отдаленное сияние большого города, ни даже лунный свет, наглухо загороженный тяжелыми еловыми ветками? Когда темно так, что тропа аж светлеет в густой тьме. И неожиданные шорохи вокруг. А требуется еще и выискивать, откуда исходят требовательно-пронзительные крики сидящих где-то наверху голодных птенцов ушастой совы.

Периодически кто-нибудь из девчонок не выдерживал, проталкивался в группе вплотную ко мне, а в особенно страшные моменты непроизвольно цеплялся за мой локоть, забывая, от впервые в жизни испытываемого ночного ужаса, формальные нормы поведения между студентками и преподавателями.

Чего греха таить, порой я пугал студенток специально, с будничными интонациями нагнетая ночной ужас рассказами о том, что ночью даже в самом обычном (в дневное время) месте порой удается наблюдать «агрессивное или хищническое поведение встречающихся (теоретически…) в этих краях крупных животных…» (Хе-хе-хе…)

Потом из-за Павловки на факультете была «зеленая революция», когда ректорат решил раздать в пределах АБС наделы на дачные участки, а студенты и преподаватели-биологи решительно воспротивились этому. Сработало, Павловку отстояли тогда.

А вообще-то чижик — это птичка такая маленькая с приятным мелодичным голосом, а не только четырехгранная деревяшка с заостренными концами, по которой надо попасть лаптой. Этих птичек-чижиков в Павловке тоже очень много. Летают стайками по верхушкам берез».

Из книги:  “ФАСЦИАТУС” (2001)“Фасциатус” (2001); “Ястребиный орёл” (2021) 

КРУГОСВЕТНОЕ ПЛАВАНИЕ

Корабль MV EXPLORER перед отплытием в кругосветное плавание (Нассау, Багамы)

КРУГОСВЕТНОЕ ПЛАВАНИЕ

Facebook с завидной регулярностью присылает юбилейные напоминания о былых путешествиях. Сейчас, когда полевые классы в большинстве университетов по всему миру отменены, а казавшиеся незыблемыми полевые программы заморожены на неопределенный срок, эти рассылки вызывают смешанные чувства, заставляя вновь задуматься о том, как же повезло нам в бытность студентами с нашими полевыми практиками. 

В этом году с особой признательностью праздную Геофак и Биохим МПГУ в контексте даты 100-дневного кругосветного плавания (Багамы –Пуэрто-Рико — Бразилия — ЮАР — Маврикий — Индия — Мьянма –Вьетнам и Камбоджа — Гонконг — Китай — Япония — США), когда в 2006 г., будучи одним из 30 профессоров в программе для 700 студентов из 250 вузов разных стран, преподавал на корабле MV EXPLORER экологию, орнитологию и охрану природы (лекции в море, полевые экскурсии на суше). Путешествие ощущалось продолжением того важного, что было начато  студентом после первого курса на полевой практике в Тарусе и продолжено в аспирантуре, в экспедициях со студенческим кружком и на практиках кафедры зоологии (про ул. Кибальчича, Тарусу и Павловку всегда слушают с интересом). 


Значимость плавания двояка: объективно — тем, что увиденное использовалось с тех пор в работе и в жизни каждодневно; субъективно – отрадным недоумением тому, что несбыточные детские мечты сбываются (пусть без нападений акул и пиратов, а с непривычным комфортом и с каждодневным преподаванием). 


*Вот 5 мин. про наш корабль, снятые, пока все спят, во время другого плавания на нем же в 2014 г. (“этаж” = палуба, “фэкэлти” (faculty) = профессура): https://tinyurl.com/9fznczev
**Это — 2 мин. про Атлантическую часть путешествия (в растворяющейся коробке — буй для передачи параметров воды и воздуха на спутник): https://tinyurl.com/56rxwhft.

Если бы мог, обязательно пригласил бы попутчиками всех друзей, студентов и коллег.

***

“И ПТИЧКА ВЫЛЕТАЕТ…”

(Студенты и преподаватели, ун-т Конкордия, Портленд, Орегон, США)

ПРО ФОТОГРАФИИ В СЕТИ
Раз уж зашел в группе Геофака (https://www.facebook.com/groups/1369469529736094/) разговор об авторстве фотографий, то решусь сказать об этом пару слов (нижеследующее категорически не претендует на обзор или анализ, это исключительно как сиюминутный частный комментарий для нашей сугубо камеральной дискуссии). 

Во-первых, авторское право, равно как и приличия, связанные с его соблюдением, — это святое. Именно поэтому указание первоисточника при перепостах в группе Геофака является обязательным правилом, а какие-либо аргументы против этого и ссылки на то, что, мол, некоторые современные каналы “проглатывают” эту возможность, смехотворны и никогда не могут являться оправданием плагиата. 

С фотографиями дело и проще, и сложнее. Проще в том, что формально авторство по умолчанию всегда принадлежит автору снимка, но простота ситуации и в том, что эти авторские права столь же по умолчанию постоянно (отнюдь не всегда по злому умыслу) нарушаются как физическими (хаотично и бессистемно), так и юридическими (прописано в пользовательском соглашении мелким шрифтом) лицами. Сложнее — в том, что аспект авторства всегда должен рассматриваться в контексте ситуации, а вот здесь и требуются оговорки.

Когда я выезжаю со студентами в полевой класс, то к моменту его завершения, когда все сбиваются в кучу для прощальной фотографии, я снимаю группу товарищей не только своим аппаратом, но оказываюсь обвешен двумя десятками чужих, а во всех карманах у меня еще и напиханы кучи телефонов; и всем этим мне надо снять, что я и делаю под смех и комментарии честнОй компании, которой скучно просто так сидеть и ждать, пока я поочередно меняю все эти “девайсы”. Потом эти фотки сотнями разлетаются по сайтам, группам и страницам. Кто автор: владелец аппарата или я, который им снимал? В подобных ситуациях никто этим не озадачивается, а я железно требую от студентов соблюдения совсем другого строжайшего правила, действующего во время полевых практик — категорически не использовать потом кадры, на которых хотя бы кто-то выглядит вопиюще неудачно. (В моем устном комментарии к этому правилу перед началом класса это звучит примерно так: “Фотография должна быть комплиментом тому, кто на ней изображен, остальное должно безжалостно стираться”.)

Есть и еще один аспект, который забавно-парадоксальным образом делает разговор об авторских правах не самым важным. Формально никто не имеет права публиковать фотографию без письменного (!) разрешения каждого из тех, кто на ней изображен (снимать местных жителей, когда они это видят, не спросив согласия, я вообще за пределами США не разрешаю). Более того, если в кадре с группой лиц оказывается чья-либо узнаваемая собственность (дом на заднем плане, машина с видимым номерным знаком, особый велосипед или даже рюкзак с частным логотипом и пр.), фотографу формально потребуется письменное (!) согласие владельца этой собственности на публикацию (иначе могут засудить); место, где сделан снимок, тоже может накладывать свои дополнительные ограничения. Каждому профессиональному фотографу, работающему для коммерческих изданий, приходится иметь с этим дело, что превращается в самостоятельную часть работы помимо съемки как таковой (про это написаны тысячи страниц, а если решите почитать, то обратите особое внимание на этику съемки туристами местных жителей). Но часто ли мы озадачиваемся подобным? И реально ли это? (Работая в Штатах, я вынужден про это думать, и соответствующее согласие участника поездки заранее прописано в документе, который каждый подписывает перед выездом в поле).

Хронически сам отсутствуя на собственных фотографиях в поездках со студентами, я порой прошу кого-то снять конкретный эпизод, но при этом даю свой аппарат, сам выставляю параметры скоростной (много кадров в секунду) съемки и объясняю как снять, чтобы выбрать потом нужное для стенгазеты или объявления о следующем семестре. В таких случаях я спокойно оставляю авторство за собой (но и это оговорено в документах, являющихся частью оформления участника полевого класса — Америка…). Если же кто-то специально снял эпизод со мной, а потом передал мне фотографии, я указываю на них имя автора как, например, здесь:

(Австралия, оз. Харт, соль)


Разговор о деталях съемки, ситуаций и пр. можно продолжать, но проще обратить внимание на несколько ключевых моментов:
*а- если аспект авторства важен, подписывайте свои фотки. Мне, например, он в 99% случаев совершенно не важен, но у меня правило — подписывать все фотографии, выставляемые на Интернет (без размышлений, это просто рутина и привычка, как мытье рук перед едой); аппликации телефонов позволяют делать это за 3 сек.
*b- если вам повезло сделать “снимок вашей жизни” и вы чувствуете, что он особый, или может представлять коммерческий интерес, то лучше не спешить с публикацией и все дважды обдумать, прежде чем вывешивать его. В этом случае подпись обязательна, а выпускать стоит лишь копию минимального формата (т.е. для информации, но не для последующего бесконтрольного использования) и уж конечно не на сайте, который автоматически присваивает себе авторские права.
*с- Бывают ситуации, когда публиковать надо, а авторство на снимке неуместно, — на некоторых сайтах (не везде) снимки можно опубликовать без правого клика мышки (т.е. без возможности спасти картинку), но это предотвратит копирование лишь рядовым зрителем, а любой “злоумышленник” в случае необходимости с легкостью обойдет этот запрет.
*d- Публикуя фото, спокойнее делать это с пониманием того, что оно мгновенно уйдет от вас неведомыми путями, и вы уже не сможете этого контролировать; надо быть к этому готовым.
*е- Авторство часто — не главный аспект, потому как метаданные (в частности — где и когда снято) часто важнее, а, следовательно, нередко требуют удаления.

Вывод: я лично никогда не публикую то, чем не готов поделиться СО ВСЕМИ и заранее думаю о том, какую информацию о данной фотографии я готов выпустить в мир для последующего бесконтрольного использования. Ну а главное — стараюсь никогда не публиковать того, что может кого-либо обидеть.

***

Александр Розенбаум

АЛЕКСАНДР  РОЗЕНБАУМ: “Я — РАБОЧИЙ ЧЕЛОВЕК…”

После концерта в Портленде (Орегон, США), певец и поэт АЛЕКСАНДР ЯКОВЛЕВИЧ РОЗЕНБАУМ дал интервью газете “Части Целого” и радиопрограмме “Русский Голос”. С гостем беседовал С.А. Полозов.
***

В начале восьмидесятых, когда имя Розенбаума уже полетело по стране, я все никак не удосуживался послушать его всерьез. Ждал. Проверял, не облетит ли буйно расцветающая популярность, как первоцвет, на ветрах времени. А в 1985 г., попав в Афганистан, я погрузился в его песни с головой: у друзей оказалась свежая кассета с концерта, которая как-то особенно мне “пришлась”. Так в моей жизни сложился целый пласт, который сейчас вспоминается уже исключительно на фоне его песен.

Уже много позже, во время очередного перелета между Москвой и Портлендом, я наблюдал в аэропорту, как он со своей командой, получай багаж, снимал с транспортера огромные ящики с инструментами и оборудованием; вместе со всеми тягал баулы, и выглядело это все тяжелой прозаической работой даже без намека на артистический гламур.

Это к тому, что на встречу с А. Розенбаумом я шел, как его давнишний и искрений поклонник. Но вот как начать разговор? Мне повезло: в последний момент я прихватил с собой журнал “Вокруг Света”, во всю обложку которого сам Розенбаум в обнимку с А. Макаревичем в джунглях Амазонки.

— Александр Яковлевич, Вам эти лица никого не напоминают?

— (Усмехнувшись в усы) Хм, как же, как же… Слушайте, подарите мне, пожалуйста, этот журнал, а? Или у Вас всего один?
*

ВОПРОС: Прошло двухчасовое выступление, и вопрос сейчас сугубо прозаический: как, чем Вы устаете после концерта? Горло устает от пения? Руки от гитары? Вообще сил не остается? Как усталость чувствуется?

А.Р.: — Что касается физической усталости, я за концерт в среднем теряю порядка килограмма. Конечно, связки устают. Но, главное, — психологическая усталость. За концерт проживаешь тридцать песен — тридцать жизней разных людей, разных судеб; это довольно сложно чисто психологически. Все устает: и душа, и голова, и мышцы.

Спросил я про это не случайно: все, кто выступает перед публикой, знают, насколько это тяжело, но когда на Вас смотришь во время концерта, то такое впечатление, что человек не на гитаре играет, а камни ворочает…

 — Потому что выступление – это тяжелая работа. Я всегда говорю, что я — рабочий человек. Я не дарю свое искусство… Знаете, как иногда выходит артист и говорит: “Сейчас я вам подарю свое искусство”. Народу ничего дарить не надо, подарки эти не проходят. Народ сам покупает то, что ему нравится. Поэтому надо работать. Это ты дома “большой художник”, когда за столом, или за инструментом; тогда ты — “вдохновенная личность”… А на сцене ты должен трудиться. Потому что, как только артист на сцене работает спустя рукава и “дарит свое искусство”, народ это сразу же точно воспринимает и соответственно реагирует, а таких артистов через два-три года уже никто и не помнит…

Вас судьба популяностью не обидела. Поете для самых разных людей. Вам ответный импульс от аудитории как доходит, через что?

— Через все. Через глаза, которые я вижу; через письма, которые я получаю; через ауру концерта. Я в зале задние ряды чувствую даже в полной темноте, когда не вижу ни одного лица (в оперных театрах такое часто бывает, когда рампа, свет, оркестровая яма, а за ней лишь видно первый ряд и все). Всегда чувствуешь зал. Я точно знаю, что у меня за публика сидит на концерте.

Бывали случаи, когда не идет общение с аудиторией и все, не удается “раскачать”? Где труднее всего в этом смысле?

— Конечно бывали. Например, в Союзе композиторов в советские времена, в Союзе писателей… Там ведь все гении…

Много лет назад я был на Вашем концерте в клубе “Машиностроитель” в подмосковной Балашихе. Там вся обстановка сильно отличалась от сегодняшнего концерта. Выступая в самых разных местах перед очень разными людьми, как Вы определите свою самую любимую публику?

— Было дело. Вы знаете, прежде всего, я свято верю в формулу: “Не бывает плохой публики, бывают плохие артисты”. Особенно в последние годы, когда люди идут на концерт и платят деньги. Не так, как “треху” раньше: сегодня идем на лилипутов, завтра — на Розенбаума, послезавтра — на “Спящую Красавицу”, после-послезавтра — на Жванецкого, а после-после-послезавтра — в кабак, и все по “трехе”. Сегодня все иначе. Я получал такие записки: “А.Я., перед нами стоял вопрос: Купить сыну пиджак, или прийти к Вам на концерт. Мы пришли к Вам на концерт…”. Поэтому сегодня в 99,9% случаев люди приходят к тебе, как к другу. И для того, чтобы их разочаровать, нужно приложить колоссальные усилия. Но важнее другое — публику я уважаю всю, которая ко мне приходит. Публику надо уважать. Желательно любить. В большинстве случаев мне это удается, я свою публику искренне люблю. Бывают, конечно, уроды, приходящие на концерт ненавистного им актера, ну так это в психиатрии называется мазохизмом, правильно? Вместо того, чтобы попить пивка, или позаниматься с детьми, они идут изнемогать от собственной ненависти… К таким людям надо и относиться, как к больным.

Неужели и такое бывает?

— Бывает изредка. А раньше, кстати, в период становления, бывало очень часто. Но, возвращаясь к вопросу о любимой публике, я Вам сейчас скажу, кого я больше всего люблю. Работяг на заводе. Вот этих не загонишь в обеденный перерыв между станками, вместо того, чтобы булку съесть с молоком, или выпить кружку пива, на концерт в цех, если им этого не надо.

Круг общения у Вас наверняка необозримый, в нем  много людей известных. Остались у вас “простые” друзья, “не звезды”?

— Мои самые близкие друзья — врачи.

Как у вас строится общение с ними? Не кажется ли Вам, что для них Розенбаум — это уже неизбежно — популярное имя, отливающее золотом?..

— Да нет, я же говорю о людях, с которыми мы вместе с семнадцати лет. Они врачи. Мы больше разговариваем о медицине, чем об искусстве. Потому что это для меня не безразличная тема, и я знаю эту тему от начала до конца. О детях говорим, о бабах…

Баб обсуждать не решусь, а вот с внуком я Вас поздравляю. Как оно, быть новоявленным дедом? Действительно к внукам сильнее чувства, чем к детям?

— Действительно. Я вывел из собственного опыта, почему внуков любят больше, чем детей: дедушки и бабушки с внуками по ночам не бодрствуют, грудью их не кормят, чаще берут на руки не по-необходимости, а просто, когда им этого хочется, “для кайфа”; больше баловства, как-то мягче привязанность…

Технический вопрос. Как песни пишутся? Рождается мысль, проносится дуновение в душе, вот оно, пошло. У Вас материал сразу формируется, или Вы возвращаетесь к нему многократно?

— По-разному. “Бабий Яр” я писал семь лет, а большинство своих шлягеров, штук пятнадцать, я написал очень быстро. Это как раз тот случай, когда на голову падает яблоко. Вдохновение. Но никакое вдохновение не поможет, если нет колоссальной базы, знаний и большого труда. Что в науке, что у творческого работника (извините за сухой советский язык): если Вы обладаете достаточно большим жизненным опытом, интеллектуальным багажом, талантом, если хотите, и в этот момент хорошая погода, которая вам нравится, или плохая, но она Вам близка; и влетает в окно, или выползает из подвала Муза — вдохновение, и все спрессовывается в один конгломерат, — вот это и есть тот миг удачи, когда рождается песня, уходящая сразу к людям. Я сразу всегда знаю точно, что вот эта песня уйдет к людям. Есть песни сильные, мощные, нужные, но они уйдут к людям через десятое, пятнадцатое, двадцатое прослушивание, а вот когда я “Утиную охоту” отпускал, я сразу знал, что она прямиком “улетит” к людям. Или, вот, сегодня, я отпустил новую военную песню (что играл на рояле) и я железно знаю, что через пол-года она будет в ушах у всех, кому это надо…

Какова самая главная проблема, стоящая сейчас перед всеми нами, которую надо решить, чтобы всем стало лучше?

— В мировом масштабе?

В любом масштабе.

— Люди должны понять, как ни банально это звучит, что их внукам и правнукам жить на этой планете. Люди обязаны понять, что они не должны являться стадом баранов. Люди должны понять, что требовать с другого, не отдавая самому, никто не имеет права. Каждый должен отдать делу и людям самого себя и только потом уже требовать с другого. Мы все должны понять, что самое омерзительное чувство, которое возможно на земле, — это зависть. Зависть сразу порождает непрофессионализм и злобу; и, кстати, белой зависти не бывает, зависть всегда сера…

Мы все должны понять сегодня, что нетерпимо относиться к цвету кожи, или к вероисповеданию, — это грех и дикость. И недаром Папа повинился. Ведь это — колоссальное знамение в начале нового тысячелетия. Это — колоссальный жест доброй воли, который должен явиться примером для всех представителей других конфессий, потому что религия — это огромная объединяющая сила. И недаром Папа повинился за прегрешения церкви против человечества, начиная от крестовых походов и кончая холокостом…

Так что если мы хотим детям и внукам эту землю сохранить, проблем придется решать очень много. Если же мы хотим пожрать, “пожить”, набить себе желудок, насладиться материальными удовольствиями, плюнув на духовные проблемы, оставив своим детям землю, разрушенную физически, социально  и морально, ну, так вперед тогда… Только не надо при этом говорить, что мы — люди…

Вы счастливый человек в своей работе?

— Абсолютно. Я приношу максимальное удовлетворение максимальному количеству людей, получая при этом максимальное удовольствие сам. Выше ничего быть не может.

Спасибо Вам большое!

— Вам спасибо!

* * *

28 апреля 2000, г. Портленд, Орегон, США

ЯСТРЕБИНЫЙ ОРЕЛ, 2021

2е, Интернет-издание книги “ФАСЦИАТУС (2001)” (без иллюстраций; есть сноски к оглавлению; удобнее читать на электронных носителях)

Ястребиный орел (снимок в неволе)

См. также 1е издание (pdf книги):

***

“ФАСЦИАТУС”, 2001

Текст оригинального издания (129 иллюстраций; единый файл без сносок к оглавлению)

См. также 2е, Интернет-издание:

***

ИЗБРАННЫЕ ВИДЕО

ИЗБРАННЫЕ ВИДЕО (РАЗНОЕ)


[Все видео https://tinyurl.com/56pss3k5 ]

Осьминог здоровается с людьми https://tinyurl.com/9zuhvdc
Лягушка-бык https://tinyurl.com/474pdprw
Вход корабля в Большой Порт Ленинграда https://tinyurl.com/wudek83k
Живое бревно https://tinyurl.com/ns9ndkek
Небо над Волгой в дер. Едимново https://tinyurl.com/75ccm7df
Желтоногая черепаха ест розовые грибы https://tinyurl.com/wx6aknsm
По Атлантике https://tinyurl.com/56rxwhft
Выпь поет https://tinyurl.com/sr9m75z8
Поздравление на 110-летие Биохима https://tinyurl.com/2exzy9jr
Мокрый снег в Балашихе https://tinyurl.com/933sh7s7
Ямкоголовая гадюка, ночь, Амазония https://tinyurl.com/32vtfen4
Над кроной тропического леса, Австралия https://tinyurl.com/ynpue74z
Над кроной хвойного леса, США https://tinyurl.com/td4hz8nb
Загорающий филин https://tinyurl.com/w68phetr
Непал (Гималаи, Тибет) https://tinyurl.com/45swhja2
Морская игуана “чихает” https://tinyurl.com/m89hwv4
Туннель Фаскрусфьордур (5,9 км) https://tinyurl.com/ufzvd4mn
Сцинк пугает синим языком https://tinyurl.com/234k8dtr
Крона экваториального тропического леса https://tinyurl.com/23rkmra2
Тасманово море после заката https://tinyurl.com/yrwnmxpb
Кит и студентка https://tinyurl.com/32t73m4e
Альтернативный бёрдвотчинг (англ.) https://tinyurl.com/2b2bexy8
Коала https://tinyurl.com/feajd9f2
По Портленду (Орегон) https://tinyurl.com/prpfj2aj
Кинкажу https://tinyurl.com/4s78sp8w
Кинкажу и дикобраз https://tinyurl.com/9k33jdz7
Обезьяна мытарит кролика https://tinyurl.com/hhnej737
Бумсланг https://tinyurl.com/2f4yfewn
Алый почвенный клещ идет https://tinyurl.com/3pasd8ka
Ухаживание ехидн https://tinyurl.com/24kzr4bp
Гребнистый крокодил плывет https://tinyurl.com/kmsn6cxz
По Кито (Эквадор) https://tinyurl.com/yth85a5e
Фрина в пещере https://tinyurl.com/2yv5dbu6
Граница США и Канады https://tinyurl.com/46nk7a9m

***

АВСТРАЛИЯ-2009

АВСТРАЛИЯ-2009 (Из архивов от 25.9.2009).

Весь август гонял кенгуру, вот краткий отчет:

Обработать фотографии потребует времени, поэтому сейчас лишь несколько ссылок на мини-видео. Это был учебный класс, но по сбору моего научного материала, поэтому взял всего троих помошников (двух студенток и аспиранта). После смены 4 самолетов прилетели (из Орегона) на самый север, в Дарвин. Город тропический, нега, полно хиппующей молодежи, собирающейся сюда отрываться со всего света.

Взяли машину, 10 минут на то, чтобы привыкнуть к правому рулю на левой стороне дороги и — на восток в нац. парк Какаду.
Солнце в полдень на севере, ночью луна перевернута слева направо на 180 градусов; эвкалиптовые редколесья разных типов; мутные реки с достопримечательностями типа всем знакомых по ТВ выпрыгивающих из воды на приманку крокодилов и пр.

Сам парк – необъятные приморские равнины, на два метра затопляемые муссонными дождями и непроходимые с ноября по апрель. В августе – зима, сухой сезон, вода спадает, оставляя лишь озера («биллабонги»), и залитые понижения в лесу и в саванне (никуда не сунешься – везде крокодилы). Тропики: роскошная растительность, два вида крокодилов, черные какаду, синекрылые кукабары, утки-гуси, азиатские ябиру и прочие излишества. Впечатляющие ландшафты, скалы с рисунками, вечерняя саванна завораживает особым рассеянным светом; в густых сумерках увернулся от прыгающего через дорогу кенгуру, но не увернулся от козодоя, который со снарядным грохотом врезался в лобовое стекло напротив пассажирского места – сидящий рядом аспирант лишь всплеснул руками («Блин!»), а потом пять минут сидел молча — отходил. Видели не очень редкого, но очень локально встречающегося черного кенгуру Бернарда – точечный ареал лишь в этом месте на севере Австралии.


Потом на юг: из тропиков в пустыню. Сначала пустыня Танами, потом Симпсон, потом Восточный край Виктории. Легендарная скала Улуру, знакомая по рекламным образам Австралии,  своего рода австралийский Гранд Каньон по количеству паломников (хотя, когда смотришь на нее на закате, все прочее перестает иметь значение); куда менее известные, но не менее интересные, соседние с ней горы Ката Джута.

Пересекли тропик козерога – на дороге даже маленький монумент – трогательный гибрид  российского деревенского колодца и советской космической архитектуры эпохи 60-х.

Несколько дней рулежки по разнообразным пустынным ландшафтам, сочетающим разное от саванн и кустарниковых пустошей до запредельной каменистой пустыни, отчетливо напоминающей Марс (называется здесь «Лунная равнина») – оранжевая земля с ярко-коричневыми камушками по всей поверхности от горизонта до горизонта. Высохшие озера и пустые реки, орлы и коршуны на сбитых кенгуру вдоль дороги, местами останцы с удивительными формами выветривания. 

В середине Австралии – городишко Кубер Педи – мировая столица добычи опалов (не мутно-белых, знакомых нам, а красно-синих). Здесь летом два месяца температура даже ночью не опускается ниже +40; днем до +52 (в особо жаркие годы – до +56). Жить при такой температуре нельзя, две трети домов —  под землей (выкопаны в боках холмов): под слоем земли в 3 м всегда от +21 до +26. (Трогательный штрих: школы наверху, кондиционер помогает лишь отчасти; когда на улице +48, а в классе +36, то «детям трудно концентрироваться»…).

По карте сделали крюк на озеро со скромным названием Кадибарравирраканна, в котором есть вода (хоть и с торчащими из нее скелетами верблюдов). По мере продвижения на юг температура упала, днем не +33, а +28, ночью не +27, а +12; рассеянного вечернего света, как в субтропической саванне уже нет, сумерки быстрые и густые, сразу черная ночь (после заката в одном месте видели сугубо ночных и сугубо наскальных чернобоких кенгуру, которые на равнину не выходят). Зато, как и положено,  на равнинах видишь эму и кенгуру прямо как на австралийском гербе.

Доехав до южного побережья, понял, что не могу все же не посмотреть размножение китов в водах Большого Австралийского залива и заложил незапланированный крюк в 2000 км на запад к побережью удивительной равнины Нулларбор – место массового размножения австралийского (южного гладкого) кита. Сюр: в поле зрения 35-40 китих с молодыми, которых рождают здесь, кормят 4 месяца прежде чем двинуться назад к Антарктике. Самки не питаются (нечем, слишком теплые воды), просто выхаживают растущий молодняк, плавают порой в 20 м от берега, явно разглядывая  глазеющих на них людей; молодые резвятся, что выглядит забавно в этой гигантской игривости когда мамаша переворачивается в воде на спину, выставив огромное брюхо с белыми разводами и подняв плавники над водой, а молодой перекатывается через нее, как по снежной горке – медленно и плавно в своей смехотворной многотонности

Побережье здесь – 20-метровый известняковый уступ, и до южного полюса это — самая крайняя земля… Ночью по пустыне – ничего особенного (только тощая дикая динго привычно появилась на бензозаправке, высматривая, чем бы поживиться около людей и вопросительно заглядывая в глаза, лишь формально держась на некотором расстоянии от фотоаппарата), зато днем – через каждые 500 м на обочине тяжеленные  и медлительные короткохвостые сцинки (самые крупные из сцинков, все у них уникально) – лежат или ползают, меланхолично, с динозаврьим равнодушием,  игнорируя неизбежность движущихся автомобилей.  За хвост брать нельзя – отбросит все свои жировые запасы, но зато стоит протянуть руку к голове, как он энергично разевает ярко-розовый рот и выбрасывает наружу сине-лиловый лепесток языка, что по идее должно смутить нападающего (не иначе, как похожестью на экзотическую тропическую архидею).

Потом дальше на юг, на основании полуострова Йорк остановились в мотеле – владельцы – новозеландцы, поменявшие судьбу фермеров там на мотельный бизнес в Австралии (возможностей больше, другая динамика жизни). Мои ровесники, у которых необъятный барбос и малолеток-кенгуру, выкормленный из бутылки после того, как мамашу сбила машина. Очень скромный, аж дрожит, когда гладишь, прядает ушами, жмется к собаке, дрыхнущей на веранде неподъемным бревном. Домашнему животному прыгать такими прыжками по дому и газону на огромных пружинных ногах странновато. Хозяин в 70-х годах случайно побывал на зашедшем в НЗ русском круизном корабле (сопровождавшемся военной подводной лодкой!), познакомился с русскими, начал думать о Росии; в 2006 году впервые съездили с женой в Москву и в Питер; масса впечатлений; прочитав мое имя на кредитке,  рассказали про все это, расспрашивали о разном, дали скидку на ночевку.

Потом Аделаида; потом дальше на юго-восток, где на побережье Южного океана самая большая зимовка водоплавающих птиц (парк Куронг) – единственное место в Австралии, сравнимое по концентрации жизни с северными прибрежными равнинами. Что поражает – щемяще похоже на наш былой советский Кызыл-Агач: плоско, мокро, солнечно, бакланы-пеликаны… Но сейчас пустовато – зимовка закончена, весна на подходе. Да и шторм накатил на всю южную Ав-ю, такой ветрище, что порой машина скачет на дороге как лягушка, и трудно идти. Зато видели (отдельная история) весенние ухаживания ехидн – отдельный разговор.

Потом красоты южного побережья; со скаламиводой и песком, на которые можно смотреть до бессмертия; городок Портланд (как пропустить?); полуостров Бриджвотер с огромными ветряками, популярными в Австралии; прямо под ними среди кустарников в 200 м от океана – кенгуру; колония олуш на берегу; самый юг – умеренные леса разного типа; на каждом третьем дереве – коалы: сонно сидят плюшевыми кульками, периодически полупросыпаясь пожевать листьев или все же взглянуть, какой дурак стучит внизу по дереву; но если повезет, можно даже увидеть их в движении. В  предгорьях Австралийских Альпов эти леса уже из высоченных эвкалиптов с подлеском из древовидных папоротников (и порой с температурой  +5, что выглядит странно).

Проехали 9300 км, пересекли десяток крупных биогеграфических регионов; непостижимым образом (не могу объяснить) стерли до нуля оба новых задних колеса , которые пришлось поменять в Аделаиде; многократно понаблюдали взаимоотношения природы и общества; вернулись в Портленд (в США) за один день до начала осеннего семестра, в который погрузились еще даже не перестроившись на местное время. Фотографии позже.

***

ПОРТСИГАР И РЕКИ

ПОРТСИГАР И РЕКИ

Портсигар начала 1950-х годов: после поворота сибирских рек на юг Арал и Каспий соединены рукотворным каналом с каскадами электростанций, а вдоль него — орошенные плодородные земли с лесами и садами.

***

БЕЛИЗ

ПУТЕШЕСТВИЕ В СТРАНУ БЕЛИЗ*
*Опубликовано в бюлл. Союза Охраны Птиц России (СОПР, RBCU) «Мир Птиц», вып. 25 (1, 2003), с.32)

Кинкажу или Пото (Potos flavus)

Поднимаюсь по трапу самолета, думая о том, насколько все в мире относительно: четырехметровый аллигатор в болоте Луизианы безразличным бревном лежит от тебя в пяти метрах (ближе уже самому как-то лезть не хочется), а пара редчайших американских журавлей не подпускает и на километр… И еще о том, что после целой недели мотания на машине по пыльному Техасу, повсеместных остановок и просматривания местности в бинокль, специального пешеходного маршрута в окрестностях ранчо Ларри, я так и не увидел ни одной кукушки-подорожника («роудраннера»), сколько Ларри меня и не уверял, что их там везде – как ворон в Балашихе…
            С облегчением сбрасываю с плеча баул с фотоаппаратами и плюхаюсь в кресло около иллюминатора. Летим из Хьюстона в Белиз.
            Заведуя кафедрой естественных наук в американском университете Конкордия в Портленде (штат Орегон), я вместе с моим другом и коллегой Ларри из такого же университета в Остине (Техас) начинаю очередной класс по тропической биологии в Белизе. Наша совместная программа полевых курсов за последние годы включала экспедиции по Северо-Западу США, на Гавайском архипелаге, сейчас – в очередной раз в Белизе. Студентов с нами в этот раз десять, все американцы; трое ребят и семь девчонок. Наш план: неделя – в континентальной части страны на знакомство с джунглями, неделя – на острове около кораллового рифа (островная фауна, риф, мангровые заросли).
            Через три часа после вылета из вечно жаркого и душного Хьюстона самолет идет на снижение; острова, разбросанные вдоль побережья, приближаются, на мелководье успеваю рассмотреть несколько акульих силуэтов на фоне белого песчаного дна (черепах в этот раз не видно), потом мгновенно – курчавые джунгли вдоль реки, и мы приземляемся в Белиз-сити.
            Белиз (бывший Британский Гондурас) – страна, история которой никогда не знала не то что войн, но даже каких-либо местных конфликтов; джунгли, поглотившие загадочные руины мегаполисов майя; второй в мире по протяженности барьерный риф в Карибском море; фантасмагория феерического биоразнообразия и разнообразия культур — смешение рас, языков, традиций; веселый, гостеприимный и доброжелательный народ.
            Видавший виды автобус с облупившейся под тропическим солнцем краской за два часа довозит нас от аэропорта по единственному заасфальтированному шоссе, идущему на запад от побережья, до лесного лагеря в двух километрах от границы с Гватемалой. Уже знакомый нам с прошлого года хозяин расположенной здесь же небольшой фермы по разведению бабочек – энтомолог Джон сразу после приветствия ошарашивает меня приятным и неожиданным известием:
            — Серджей! Представляешь, как раз позади вашей с Ларри кабинки на пальме обосновалась пара кинкажу! Каждый вечер их кто-нибудь видит; вот уж я подумал ты обрадуешься. – Слов нет, узнав такое, я воспринимаю разгрузку рюкзаков и ужин лишь как досадную отсрочку перед попыткой увидеть этих потешных и экзотических зверей, известных с детства по учебникам зоогеографии, но ни разу мною в природе не виданных (одно название чего стоит — «цепкохвостый медведь»!).
            Просидев ночью под пальмами в зарослях три часа без движения в кромешной тьме, держа наготове фонарь и прислушиваясь к звукам ночных джунглей, я отправился спать так ничего и не высидев… Наутро Джон радостно поведал мне, что перед самым рассветом приходившие из соседней деревни индейцы опять видели этих кинкажу… 
            Все джунгли на полуострове Юкатан вторичные, поднявшиеся на месте сведенной индейцами майя первичной растительности. Но и при этом разнообразие птиц поначалу приводит орнитолога из средних широт если не в отчаяние, то уж в весьма растерянное состояние. Которое не уменьшается день ото дня, а лишь усугубляется последующими наслаивающимися впечатлениями.
            Истошные вопли мотающихся над зарослями туда-сюда попугаев, на определение которых требуется постоянное внимание: они вечно в поле зрения и в лесу, и на опушках, и над открытыми местами, при этом часто — в смешанных стаях (Amazona, Pionus); базарное квохтанье похожих на куриц бурокрылых чачалака (Ortalis vetula), собравшихся поутру, еще до восхода солнца, стаей на самом высоком дереве, загадочно торчащем из утреннего тумана; черная как смоль кукушка-ани (Crotophaga ani) и еще более экзотическая бороздчатоклювая ани (C. sulcirostris)на опушечных кустах; множество видов пронзительно кричащих оранжево-черно-желтых цветных трупиалов (Icterus); глуповатое любопытство нелепых огромноклювых туканов (Ramphastos, Aulacorhynchus, Pteroglossus), подлетающих взглянуть на тебя из кроны дерева… Когда это и многое другое уже более-менее знакомо и радует узнаванием, вдруг видишь в чаще леса на стволе пальмы «пищуху» размером с… желну (толстоклювый меченосый древолаз Xiphocolaptes promeropirhynchus). М-м-да…
            Вторая ночь, просиженная за нашей дощатой двухместной кабинкой тоже не дала результатов. После очередных трех часов ожидания я сдался и отправился с фонарем по тропе через лес. На опушке у края апельсиновой плантации пообщался с юкатанскими ушастыми козодоями (Otophanes yucatanicus), беззвучно подсаживающимися на пятно света от фонаря в трех метрах от моих ног. Потом пережил одно из самых загадочных наблюдений в своей жизни (об этом в другой раз, здесь рассказать места не хватит; одно скажу – сенсации не вышло, но натуралистическому разумению не поддается), а вернувшись и поспав пару часов, утром узнал, что Джон сам накануне видел кинкажу не очень поздно вечером…
            За завтраком вся наша шумная компания точила лясы на тему «опасно или не опасно профессору гулять ночью одному по джунглям, ведь может сцапать иштабай» (местный дух в облике высокой женщины с распущенными волосами, у которой ноги повернуты ступнями назад и которая наказывает мужчин за всяческие мужские прегрешения; индейцы не просто верят в нее, они ее периодически видят).
            Потом был день на реке Мопан, где над плавными зеленоватыми водами на ветвях тридцатиметровых деревьев степенно восседают огромные тяжелые игуаны (Iguana iguana), а по берегам у воды греются на солнце суетливые большеголовые ящерицы василиски (Basiliscus vittatus); скрытно вышагивают в прибрежных зарослях солнечные цапли (Eurypyga helias); на мелководьях неожиданно открыто кормятся похожие на наших, но куда более полосатые южноамериканские выпи (Botaurus pinnatus); вдоль берегов, в антропогенно-сельскохозяйственном ландшафте среди пастбищ и плантаций на ветвях деревьев вдруг полыхают словно стесняющиеся собственной желто-красной яркости трогоны (Trogon). Потом был ужин (особый местный куриный суп эстабаче) в бедном деревенском доме с радушными, веселыми и гостеприимными хозяевами.
            А потом, вернувшись в лагерь, я опять уселся в ночной темноте и снова начал ждать. И вдруг понял, что по всей моей коже снизу с ног к животу и груди поднимается волна нестерпимого жгучего зуда. Вернулся в коморку, где уже давно умиротворенно похрапывал уставший за день Ларри, снял штаны, посветил на себя фонарем — ничего. Но ведь из ничего такого «почесона» не бывает. Присмотрелся внимательнее. И понял, что мне сегодня сильно не повезло: гарррапата!
            Это не ругательство. Это членистоногое такое. Все мое тело было покрыто сотнями сосредоточенно сосущих мою плоть, почти невидимых глазу клешиков размером меньше булавочной головки… Единственный вид клещей Trombiculidae, у которых паразитирует личиночная стадия (взрослые мирно живут в почве).  Не смертельно, но в случае особо выраженной реакции, кожа человека покрывается открытыми язвами, на заживание которых порой уходит полгода… (меня пронесло – недели за три все прошло; может последующие дни плавания в морской воде помогли?).  Пришлось повозиться, соскабливая братьев меньших ножом с ног, живота, груди и прочих весьма чувствительных частей мужского тела и натираясь затем дизенфицирующим раствором… Не до кинкажу. Но спал почти нормально, даже температура не поднялась.
            Запланированный поход в уникальную пещеру со множеством культовых предметов майя, черепами со скошенными по тогдашней моде лбами (в детстве ребенку на лоб туго привязывалась доска) и пропиленными (тоже по моде) передними забами, я на сей раз решил пропустить (бывал там уже), посвятив день одиночному маршруту по действительно диким джунглям в этой малопосещаемой части страны. Наши местные проводники лишь скептически покачали головами выслушав мои намерения и оценивающе поглядев на мою сумку с фотоаппаратами. – Ты хорошо подумал?.. Ну тогда хоть мачете возьми с собой, тропа кончается через сто метров, шага ведь не сделаешь… И на каждом повороте надрубай приметную ветку, а то ищи тебя потом… Хе, видали мы таких янки-мачо («крутых» – С.П.)…
            Начав свой путь весьма бодро, я час рубился через заросли метров двести, после чего необратимо сник. Убедившись, что на прорубание тропы метровым мачете «суперменства» у меня явно не хватает, я решил предаться наблюдениям не «вширь», а «вглубь», скинул кофр с аппаратами около огромного бревна, поставил вспышку и объектив для микросъемки и принялся за изучение мира, открывающегося под отдираемой от полусгнившего ствола корой. Два черных скорпиона с 
ладонь, многочисленные неизвестные мне жуки и жучиные личинки были великолепны, на них ушла положенная порция кадров, но мое «орнитологически-позвоночное» нутро все же требовало другого.
            Устроив перерыв, жуя бутерброд и словно ощущая, как мицелий грибов буквально начинает карабкаться из влажной почвы на мои ботинки, я поймал себя на неожиданном наблюдении: оказывается абсолютное большинство бесчисленных звуков этих джунглей — не животного, а растительного происхождения! Скрипы, стоны и повизгивания качающихся стволов; камнеподобный плод пальмы кохун упал, пролетев с высоты через листву кроны и глухо хлопнувшись на землю; жесткие пальмовые листья то с зубастым треском пилы, то с подвывающим воющим свистом трутся друг о друга… Редкие 
пронзительные крики птиц звучат лишь вкраплениями на этом постоянном фоне «растительных» звуков. Птиц плохо слышно и уж, конечно же, никого не видно. Ну так это джунгли, а вот как же я все-таки в плоском открытом Техасе за целую неделю своих кукушек-подорожников не углядел?!..
            Встаю, закидываю сумку за спину, подхватываю мачете (сделанное в Гондурасе; за этим инструментом – целая культура), уже ставшее мне близким другом, и предпринимаю отчаянный прорыв через заросли к берегу реки. Выхожу на мелководье и решаю отправиться вниз по руслу, как хаживал, бывало, в бытность студентом, по речкам Вологодской области, вспугивая с берегов скромных перевозчиков. Маршрут по реке имеет массу преимуществ: первое и главное – хоть и по пояс, или даже по грудь в воде (с сумкой на голове), но все-таки можно идти (что местами совсем не очевидно на суше в здешнем лесу); второе — не шумишь; видишь ту жизнь, которая привычно 
проистекает вдоль русла и речных берегов в твое отсутствие.
            С воды сразу видно много больше. Амазонские зеленые зимородки (Chloroceryle amazona) как истребители проносятся из-за поворотов, истошно вопя при виде меня и резко набирая высоту над моей головой. Нависающие над водой кусты, сплошь покрытые яркими красными и розовыми цветами, привлекают множество колибри (Threnetes, Phaethornis, Chlorostilbon и др.), которые упорядоченно появляются и исчезают поочередно в поле зрения то тут, то там. Четыре королевских грифа (Sarcorhamphus papa) с огромными черно-белыми крыльями пролетели высоко над долиной неведомо куда; дело к ночевке. А когда я выбрался на каменистую отмель под огромным склоном холма, заросшего нетронутым лесом и освещенным уже заходящим солнцем, с противоположного борта долины плавно спланировал и подсел в ста метрах великолепный серо-белый (почти как лунь) сизый канюк (Buteo nitidus). Ну до чего же хорош! Уселся в голой безлистной кроне незнакомого мне огромного дерева совершенно открыто, посматривая вокруг строгим взглядом и не подозревая, что он мне – как привет от наших среднерусских канюков…
            Вот, видите, как всегда: только начал рассказывать, готовясь к самому интересному про острова Карибского моря, риф, ламантинов в мангровых зарослях; акул и скатов на мелководьях, над которыми «угрожающе» парят фрегаты; про «наших» камнешарок и песчанок, суетящихся в зоне заплеска среди выброшенных океаном кокосовых орехов и бесчисленных пластиковых банок, принесенных волнами со всего света; про крачек и бакланов, жмущихся плечом к плечу на белесых от ветра, солнца и соли причалах, а уже и места для продолжения рассказа нет… Так что про птиц на островах  Белиза – в другой раз.
            А мы опять в самолете, через три часа – в Хьюстоне, а уже день спустя Ларри звонит мне в Портленд из Техаса.
             — Сергей, я сейчас стою у окна, и угадай, кого я вижу на дороге у дома?
             — Ларри, побойся Бога…
            — Да-да, ха-ха-ха! Два «роудраннера»: самка и молодой! Приезжай!..

 2003                  
*Опубликовано в бюлл. Союза Охраны Птиц России (СОПР, RBCU) «Мир Птиц», вып. 25 (1, 2003), с.32)
*

Слайд-шоу о таком классе (https://tinyurl.com/5aprv887)
Фото о другом таком классе (https://tinyurl.com/5y3m2ptt)

***



BEYOND BIOLOGY. ПОМИМО БИОЛОГИИ

BEYOND BIOLOGY. ПОМИМО БИОЛОГИИ

Студенты и преподаватели ун-та Конкордия (Потрленд, Орегон, США)


В конце последнего курса по основам экологии и эволюции в ун-те Конкордия (штат Орегон, США), я вдруг спонтанно сделал то, чего никогда не делал раньше — попросил студентов прокомментировать, чему они научились в этом классе помимо научного содержания биологии как таковой. Ниже — их ответы в порядке получения (текст не редактировался, опущены лишь сугубо личные комментарии).

At the end of the last semester at Concordia University Portland I asked my freshman biology students to do one thing I never asked before: to comment on what they learned in this class in addition to biology itself. Their reflections are below in the order in which they were received (I only made some of them a little shorter, and removed personal comments).  S.P.
*

” …If I had to learn one thing during this semester of biology 212 I would say that I learned that you can find beauty in everything. Even if initially something seems plain, or uninteresting, there is always a way to appreciate it. However, the real talent is not knowing that everything has beauty in it, the real talent is being able to find that beauty in everything. Small things such as the way moles communicate, or large things such as the circulation of air in the atmosphere, each one of these when looked at can be seen to be incredibly complex and magnificent. This semester taught me to not write off something, even if it doesn’t appeal to me right away.
          Another thing I learned from this semester was to seek the ability to look at something from different points of view. As you stated multiple times, a botanist, zoologist, and natural biologist can go into a forest, even look at a small specific area of a forest, and all find a unique and special way of looking at it. Looking at something from different points of view allows us to see whatever it is in a new depth. People each see different parts of somethings, and together, with a combination of each person’s angle, we can understand and see things in ways that we never have before.
          I think that these ideas are important because they allow a way to form relationships with people. Being able to understand how people see things, and how people see the beauty in things allows us to understand and connect with them on a deeper level. I believe we are here on this earth to love people and show Jesus’ love through that. To truly love someone I have to care for someone, and if I’m able to understand that that person sees the world differently than me I can more easily connect with them.
          Overall my conclusion is that the world is a much more complex and interesting place than I first thought. While in Bio 211 I learned a lot about the human body and its processes, in Bio 212 I learned a lot more about the world as a whole. With the ability to look and see that the differences in interests and the complexity, or simplicity, of organisms, all together create a
world that is connected in more ways than you can imagine. People have passions for different things and see their beauty in different ways, and just because I don’t see something as beautiful or interesting, doesn’t mean it isn’t. The world is larger than you think, and if you take the time to look at it, it will surprise you in ways to did not expect…”

*

           “… Being in your class taught me to waste no time… I really did cherish the class days… having motivation to do anything is hard. We lost our school, lost some friends… Yet, for some reason I am here still doing your assignments because I am still being motivated by your love for this class and your work. This is what I’ve learned about my general attitude. I want to be passionate about what I do in the future and right now I should be passionate about the climb to get there. I am passionate about learning everything that there is to learn right now and having that attitude helps with everything around me. Finding a new college was also hard. It was a big challenge knowing that I will be starting from scratch with new friends, new coaches, new professors, and new teammates. The little class we had of 8 is something I will always be fond of. You taught us all to know each other and become friends and that helped each and everyone of us in the process. I am scared about my future at the new school but that little class we had were all strangers to me at one point. I hope you are doing well and staying healthy…”

*

          “… This entire semester… has been quite challenging for me. Although there have been some hard times, I believe these experiences have given me a new perspective. I have enjoyed learning in this class and feel that I’ve gained a new found appreciation for ecology. I went into my biology major focused on the human body, and honestly didn’t really care or want to explore ecology too much. I’m coming out of this course now realizing how important biology is in the ecology world and how much it contributes.

          One of the lessons I learned during this semester working with bio was to be persistent and not give up. I’m typically pretty good at taking exams, but in this class I struggled. Since this is new to me, it was pretty discouraging to see how I scored, but not give up and keep moving forward. This course was fast moving…, so it kept me on my toes. It really taught me to not drop the ball and not to procrastinate. Against my best efforts I often procrastinate, but with this class I made a change and it helped tremendously.

           Another lesson I learned during this semester was all things have a purpose. This was brought to light to me during our field trip and the research portion afterwards. The biggest lesson I’ve learned is to not take something at face value. Something I thought to have no purpose or meaning like a snag, actually served a purpose and was essential for habitat around the woods. This shows me that however boring or useless something might appear, there is a hidden complexity and purpose even if I cannot see it. This class has taught me to analyze information and use my own thoughts to write a conclusion.
          I believe the lessons I’ve learned in this class will last me a lifetime. Being persistent even though a situation might look grim is a trait that will hold onto forever. New perspective, appreciation, and understanding of the complexity of what might seem plain is something to value. In work or an everyday setting, being able to contribute my own thoughts and
conclusion is very important. These traits and actions are going to contribute to my success as a professional, and a human being.
          Overall, this class has taught me to work hard, be persistent when times are tough, explore the unknown, and don’t take anything at face value. The world is much more complex and interconnected than I originally thought. If I could draw a conclusion from my experience that I will apply in the future is to analyze information on my own and draw my own unique
conclusion to the given situation. Going past the obvious solution and understanding why/how the answer makes sense. As I move to the next college in pursuing my degree, these valuable traits are something I will apply relentlessly to achieve my goal. The things I’ve learned at Concordia this last year will shape me into the person I strive to be…”

*

          “… At the beginning of this semester, I was a bit overconfident. I was overconfident because I felt that I knew your teaching style and your personality… I was tremendously wrong. I fell behind a couple of terminology quizzes and then I was already in the hole with the readings since your quizzes are compounding on each other. This taught me a huge lesson that I need to be up to date with everything from the beginning and to constantly check my schedule (syllabus) so I do not far behind… I guess to summarize that is to not procrastinate and to get things done as soon as it is assigned
so I won’t get frustrated and stressed out about it later.
          Another lesson this class taught me was to speak up when I think the answer is supposed to be right. During our first test corrections review, I felt that some of my wrong answers were actually right. Since the question could have been related to more than one of the questions… You also commented to me after class in person which really stood out to me and that is probably the main reason why I remember this event. Not procrastinating or falling behind and speaking up when you have a question about something are 2 essential things needed to be successful in life and in any field of work… Whatever university I transfer to, I need to be on top of things from the first day as well as everything else in life. If I fall behind and miss a car payment in the future, I will get hit with interests and fees which could cost me a hell of a lot more…”

*

          “… In all honesty, this class was daunting and I was worried that I would not be able to do all of the assignments. However, I surprised myself and successfully completed each task with a pleasant grade, and more importantly, I retained and enjoyed the information that I learned. In doing so, this course gave me confidence in my academic abilities, which will translate into my career after my schooling. As I move forward in school, I will look back on this course to remember that I can complete any task and to have more faith in myself.

          Speaking of tasks, this class also taught me to take big tasks and to break them up into smaller bits. Once again, at the beginning of the term I was already panicked about the final project as it was a large assignment, but the outlines helped make the project more manageable than it first seemed. I also did my own “breaking down” of the project and completed it step by step, and I am quite proud of my ending result. As a I pursue a career in science, I know I will be faced with large tasks, such as a lengthy paper, but I now can skip the anxiety phase and tackle the assignment in smaller segments. I can also use this principle in my life outside of work and school as I continue to take on more adult responsibilities. In essence, I have learned to view large tasks as a group of smaller tasks, not as one impossible assignment.
          Biology class also reminded me of a third lesson which I find to be the most valuable. Our field trip… helped me remember to simply slow down and appreciate my current surroundings. As demonstrated previously, I am notoriously known by my family and friends as a worrier and I often fret about the future. I’m far too busy worrying about the next step to enjoy the step I am on now, but the field trip forced me to focus on the present, and, to no surprise, I had a nice day. I needed a reminder that the present is to be appreciated. In a scientific mindset, paying more attention to my current surroundings will improve my observational skills and thus make me a better scientist. In conclusion, I learned key lessons from this course that I plan to use in my schooling, my career, and my personal life. I am now equipped with a greater confidence, and method to complete intimidating assignments, and a changed perspective on how I want to live. This biology course has certainly taught me more than I expected and I am grateful in many ways for the experience…”

*

          “… The coursework and discussions in Bio 212 forced me to face my culpability in biosphere degradation as a Westerner in a new way.   The dialogue regarding lifestyles and carbon footprint played a pivotal role in transforming carbon footprint from an abstract concept in the textbook to a real issue that I contribute to daily.  Topics such as deforestation and extinction also hit home in a new way during class discussions on how palm oil and cattle ranching, which contribute to my diet, are driving forces in these issues… The scientific research behind these problems was a major part of this class, but the ethical responsibility as an inhabitant of this planet and biosphere and a citizen of a nation of privilege was what really hit home this semester.  My responsibility to the biosphere as a beautiful system is to preserve the natural wonder of that system.  My responsibility to the other inhabitants of the planet and our descendants is to maintain the natural order that in turn sustains human life.  As a person of religious and scientific conviction, the responsibility to the environment and my brothers and sisters is to preserve the naturally balanced, interdependent system of the biosphere and to fight degradation in all forms.  A large part of this involves investigating my own role in the forces of destruction, which industrialization has made so easy to take advantage of. 

          In a world where participating in environmental destruction is as easy as flipping on a light switch or buying the cheapest food option at the grocery store, any resolution to protect the climate and the environment must be willing to engage in some kind of counter-cultural action.  I am glad that sustainable action can start with small steps, and I have already begun implementing certain changes with the intention of building sustainable habits…  I believe that environmental issues are going to be the biggest challenges this generation and future generations will face, and a big part of making a difference will consist of not being part of the problem. I am thankful for the emphasis Dr. Polozov gave to sustainability in Bio 212.  This ethical consideration in the context of our science curriculum has been formative in my thinking on the topic of sustainability and personal responsibility.  As I continue in my scientific education and endeavors I know I will build off of the sustainability foundation laid in Bio 212…”

          “… The most important lesson I have learned in this class is good things don’t come easy and in order to get those good things you have to work extremely hard… This class challenged me a ton and I honestly don’t think I was ready coming into BIO 212 because I was extremely successful in BIO 211 and I was expecting things to be roughly about the same, but to my surprise it wasn’t… I was not prepared for your class like I should’ve been and I just want to give my apology to you because I feel I didn’t try my hardest in your class, and as crappy of a thing that is, I hate to say it, but it’s true and I am really disappointed in myself for that…

          … a lot of people in today’s society expect things to be handed to them for a little or no price, and especially little to no
effort in getting this thing. I don’t want to generalize this to everyone though, because I know that a ton of people work for what they have, and they worked extremely hard, but for some people it’s true… This especially happens to myself when things get hard and difficult and I tend to quit or become unmotivated. I think it’s important to remember that things do get hard and to keep pushing through those hard things and good things will come out of it…
          My conclusion that I can draw from this class… is that sometimes things do get hard and sometimes it’s okay to fail, it’s okay to not complete something to the best of your abilities, and most importantly just get back up and try again. Your class really did challenge me and it was something that I had never experienced before, which is why I think it was so hard, but when life gets hard and you get knocked off your feet. Stand back up. Try again and again and again, if you keep failing, just try one more time and you never know, that last time could be your successful round. I plan on taking this into my future education and even in my future career… I am going to keep trying until I pass and having that mindset, in my opinion, can make your whole life successful and that is important…”

*

          “… Working in BIO-212 class was really fun. I enjoyed it and I learnt a lot of things from the class. The very first life lesson I learned was that “Examination was a celebration of knowledge.” At first I didn’t understand what that meant, but after taking exams that I was prepared for and I felt comfortable with, I understood what he meant by “celebration of knowledge.” I really liked gathering in groups to discuss things that we studied at home and asked questions in class. These little gatherings made it easier for every single person to discuss in class no matter how shy the person was. I really like my other colleagues in this class because they are all smart, cooperative and helpful. We created a group chat where we all met outside class and discussed what we learned in class and certain assignments. I really enjoyed class and how he mixes it with comedy, inspiration and interaction. I also liked how the class was not just a reading and writing, but instead we also watched videos, we went on a field trip, and we had assignments that had to do with our everyday lives…”

 *

          “… One lesson I have learned during this semester is to manage my time well between academics, extracurricular activities, social life, and my own personal health. Before college life, I was sure that I had my time managed well, but college is a new experience. This experience came with more responsibility, freedom, and workload…
          This class taught me to be on top of all things by keeping track of assignments. This was applied to life in general because it sparked my interest in using planners and reminders for general tasks throughout the day. I was able to create a routine that fit me best, while being able to tackle all my responsibilities and maintain a healthy mind. The life lesson of managing your time is extremely important. 
          One conclusion that I can draw from my experience is that there is trial and error in everything that I do. I have to accept that everything I do will not be perfect, but with great time and effort, my full quality will shine through anything that I do. This mindset will keep me grounded and humble through trials I am put through in life. It will help me to produce quality work and move forward knowing I put out my best even with difficult obstacles. Even with difficult obstacles, I vow to not give up…”

*

          “… One of the lessons that I have learned this semester working in BIO-212 class is time management… Asking questions
in class and having a close atmosphere where it was comfortable for me to ask questions and be able to get an answer to where I can understand helped a lot as well. I also learned how to use more scientific journals and how to put it in APA.
          Going on the field trip gave me a more real world understanding of the class, for even till this day I connect it to everything that I do and everything I see, whether it is just taking a walk outside or playing on the course. I was able to appreciate the world around me. This class gave me a better understanding on how I should act to help the planet because it is
where we live, as well as an understanding of certain aspects of ecology that I never thought I would think about or discovered. I started to pay more attention to the atmosphere around me, and personally changed my habits after we did the carbon footprint assignment and tried to encourage my friends and family to cut off and change certain things within their life as well
to help the future of the planet…”

*

          “… The lesson I have learned during this semester when working in BIO-212 class I would have to say is patience. I’ve been patient all my life but I don’t believe to the extent I learned from this class… Each week was different in our BIO 212 class and some things were exciting and I’d have to wait for or other times I’d be extremely tired on a day and would want to be done with my only 2 hour class but in the end it was always worth the wait… Many days I would be very excited to go to this bio class because even though I found it hard to sit for so long and have my brain focused for so long, I was always excited to learn something new and I knew I would learn something new every lecture… I see patience as a very important life lesson and something I definitely would not wish to be without, especially right now, and I am very grateful to have been taught it even more this semester…”

*

          “… Throughout the year in Bio-212 I’ve conquered many obstacles and learned many things about
myself along the way… It was a very difficult struggle throughout the year, but I continued to push through and do the best I can. I as well learned it is extremely valuable to talk to others such as your peers and not just instructors or tutors… Getting together as a group with your peers once and a while can do wonders when solving a problem. It is important that I learned these things because now I can better utilize my resources and come up with better ways to learn for myself… Now that I will be reaching my upper division classes, communication skills are going to allow me and others to work together and gain the knowledge we need for our futures.

           As a pre-med student, I need to be able to handle an incredible amount of workload and stressors. Bio-212 gave me the
opportunity to have a large course load and test how my body reacts to it. Now I know certain times of the day when my brain is burnt out or how early to start certain assignments and projects in order to do my best. These simple skills are going to better me for my future in medicine and prepare me for what is yet to come. Although I am not where I want to be yet
and haven’t quite figured out some details to be successful in a class like this, I am thankful that I have experienced what I did. I know the struggle now will better me for the future…”

*

          “… I learned that my idea of sufficient effort is indeed not enough. Bio 212 did not fit the idea I had… More effort was going to be required to not just receive a good grade, but more importantly to learn as much as I could from the class. I learned a lot about my work ethic through this class and it was a good checkpoint for me to reevaluate and try to improve upon it. I found that I have a bad habit of mentally limiting myself. I was also reminded how important it is to push yourself to learn about things you don’t have as great of interest in. I was also able to learn that if I don’t think something applies to my interests, I need to reconstruct my thinking and try harder to make connections.
          I think from my previous experiences in past classes I have allowed myself to get comfortable and lazy honestly. I think it was important to recognize this and figure out why I was allowing myself to have such behavior. With other classes I found the material was easier for me to understand and it did not require as much time to understand. This will not always be the case though, and as I progress through my academic future it is good for me to understand that I will not always understand things with ease. Things will also require more of my time and I will need to manage it accordingly. I also discovered why I was doing this which was important. I found that I was mentally limiting what I thought I was capable of, and I was doing a huge disservice to myself. My mental limitations were holding me back even more than any actual barriers I had. If I am not pushing myself there is no way I will ever know my true capabilities. It is also important that I realized even if ecology doesn’t interest me as much as other subjects, I can relate it to things that I find interesting and I now have this knowledge that I can use in future scenarios.
          I have concluded that I cannot rely on others to push me but that I need to do that on my own. Hard work is important, and I know I can continue to work hard throughout my future endeavors. I have been reminded to take pauses and reevaluate myself frequently and, in the future, I will continue to check in with myself. I will also apply my knowledge I have
learned from all subjects to whatever I am doing. I will be conscious of how I could view a problem from different disciplines to determine a solution. I am privileged to be receiving an education and I would like to continue to push myself to prove that I appreciate the opportunity to be an educated member of society…”

*

          “… When I first started Biology 212 at the beginning of the semester, I have to admit I was a little scared
and worried. I had heard that the class could be a little challenging. However, I was up for the challenge. As the weeks went on, I began to be more comfortable in such an active learning class. Of course, I ended up enjoying the class immensely and I loved getting to know and talk to all of my classmates more. I was sad to see it end so soon and that we were unable to finish off the year together.
          I believe I learned quite a bit about things other than biology in this class. I learned how to be an active student and how to engage in a class to the point that I was able to benefit myself and my classmates. I think this really forced me out of my comfort zone because in other classes, I am not usually one to speak out and put the spotlight on me. This biology class, however, has allowed me to grow as a student and become someone that is not afraid of saying the wrong answer even if I’m
totally confident, because I knew that I had classmates and a professor that were not there to judge, but to help me learn.
          After our class went on our biology field trip, which I really enjoyed, I started to become aware of just how many plant and bird species were present in Oregon alone… Nature is so alive and exciting when you take the time to notice it. 
          I believe a huge lesson that I learned from this class is that your education is what you make it. If I put in the work and am actively trying to learn, then I will be able to excel in my academics… I’m proud that I was able to successfully accomplish all of my assignments and slowly but surely, improve my grade. This is an important lesson that I know will follow me throughout the rest of my college years and help me learn to the best of my abilities in any classroom. Thank you Dr. Polozov for everything!!!!!!!”

*

          “… This semester in Bio 212 has been a really interesting time, all my junior and senior friends told me how the class was going to be and the amount of time that would take me to be prepared for it, but I came into class the first day with a different mindset, I was going to be successful in this class, no matter what. Although the semester hasn’t been very usual, I think
this class has been very strong and committed to the process of learning.
          I think that the most important lesson this class has taught me, beyond the content, is that everything is related to everything because something that might not affect us directly affects someone else, some animals, some ecosystems, without us knowing…. Since I’ve been in this class I have had more precautions with everything related to the environment. To sum up, I would just say that this class has made me change my point of view in almost everything, from the working methods in class, studying, papers, labs, assignments, and most important, it has taught me a lot, not necessarily contentwise, but I have learned all the whys and hows from Ecology and Evolution, it has made me connect all the dots in my head. And I just have to say that this will, of course, change the way I make decisions, work, study and value the things we have around us more than before…”

*

          “… Over the course of this semester, I have learned a lot about myself as an individual and as a student. When
first stepping into this class, I thought I was already as good of a student that I needed to be. I had assumed
this because I had never had issues completing any class prior. I quickly learned a lot about myself as a student because Bio 212 forced me to put in the work without any room for procrastination.

          At the beginning I would find myself getting behind on vocabulary and notes without even realizing it. My time
management skills were not as developed as I had originally thought. This led me to switch up my routine quickly. I began to alter the way I studied and would be frequently reading my book and studying vocabulary periodically throughout the day which was actually making a difference. I found myself learning the material in a different way than I ever have before. I was able to apply the things I learned in class to the world around me and I feel that I have a better understanding of our world because of it. I think that overall, the biggest life lesson that I have gotten out of all this is that you cannot become complacent with yourself in any way. We are just like the Earth, constantly changing and altering our path. We must adapt to each situation and change things about ourselves if it will make us a more successful individual. I think that this is extremely important not just for me, but for every person on this planet. I will never achieve my goals if I do not continually check myself and hold myself accountable for the things I am supposed to do. That is why this class was so beneficial for me to take, otherwise I would not have reevaluated my own habits as a student.

          The conclusion that I draw from the experience is that I will continue to be challenged throughout life in more ways that go beyond the classroom. I look at my challenges in different ways now though because of this class; I get excited to take them on and become a better individual because of it rather than
view them as an inconvenience. I am so thankful for my short time as a student at Concordia University because I have become a better student and human…”

*

          “… I learned quite a bit about life while I was in your class. For one thing, I learned where my work ethic needs to be a successful student and achieve all of the things I want to achieve… I’m sad that I won’t be able to travel with you…, but I know that I will be able to see the world and study diligently if I continue to work hard. I think a significant practice I’m going to take away from your class is behaving as if every teacher has the same expectations as you…”

*

          “… From this biology class, I have learned one main lesson. The lesson is to put in hard work and discipline in order to make yourself successful in what you are going after. In order to be successful, you should always put in as much work as you possibly can. Actually putting in effort makes it much easier than cutting corners or taking shortcuts. The best way to fully understand something is to put everything you’ve got into trying to understand the subject and that means doing any work necessary, both required and on your own.

          I think this is important for anyone who is becoming an adult because you have to learn how to be independent. With independence comes responsibility. Once you reach the age where you’re old enough to keep track of your own schedule and needs, you have no excuse as to why you are not getting things done…”

*

          “… This class has been very challenging for me, but also very enriching. One of several lessons that I have learned while working in this class is that I need to relax and trust myself. The biggest example of this came for me when I was doing the reading for our plants unit. There were so many words I had never heard before that it felt like I was reading a foreign language… I came to the conclusion that I needed to “power through” – to keep reading even if I didn’t understand everything… Gradually, the concepts became clearer to me – as we discussed them in class, as I recruited them to complete my plant lab, as I watched videos for the plant lab, as I summarized chapter concepts on the whiteboard for myself… To my surprise, I felt competent going in to the plant exam. Sure enough, I scored well. This was a far cry from where I had started…”

*

          “… In the course of taking BIO-212 I learned about the importance of networking and sharing thoughts/opinions with classmates about the material. I was ultimately studying the materials without actually labeling it as “studying.”
Another lesson I learned in BIO-212 was actually a self-realization…  I used to lack substantial self-awareness but there has definitely been improvement along the way. I think people are just afraid often times from confronting their weaknesses and truths and will simply ignore the elephant in the room. This is something I strive deeply to avoid as it is crucial for the development of the self and all mental/practical aspects. It is substantially difficult to shy oneself from bad habits once there is a feeling that it is too late. For me personally, I believe that one cannot simply replace bad habits with good ones – one must un-learn and re-learn as a way of re-programming one’s brain and mental thought process…”

*

          “… One of the main lessons that I learned was prioritizing time. Between everything that has been going on with life and the school shutting down, trying to figure out graduation plans, becoming a parent and dealing with everything that comes along with that, I had to really prioritize school. This meant that even late at night or extremely early in the morning, I would make sure to go over homework and required readings. I think that this lesson is important because it’s one that will continue to apply for the rest of my life. It’s also one that I have had to learn over and over again, but this class
finally cemented it…”

*

          “… This class pushed me in ways I have never been pushed academically and I have learned so many cool and amazing things along the way. Going into college I was prepared fairly well to learn more difficult and challenging content. My high school teachers taught the in class content like a lecture, assigned homework at a collegiate level, and graded likewise.
Since high school to now, I have adapted to the statement “if you wait till the last minute it only takes a minute” since I have had 5 years of practice of not fully trying my best but still retaining good marks as a result. This was a slippery slope into procrastination and (excuse my language) half assing. This class really kicked me into gear. It’s easy to fake it till you make it until someone asks you the hard questions and every single day in class you ask the hard questions. I learned that knowing the content isn’t enough but understanding it is the key to being successful in a specific field. I think this is an important realization that every learner needs to have.
          What is the point of going to class, taking notes, and studying for exams if you don’t do it for understanding. It is easy to forget things when you don’t fully appreciate the subject or are able to formulate comprehensive questions. That’s why I really appreciated this course. I had to read for understanding, ask difficult questions, and become “the expert” before coming to class. In the beginning of the semester I really tried to be on top of my studies and be that well prepared student but as the semester went on that motivation started to die a little bit and I stopped reaching that level of understanding, and it showed… After seeing the cause and effect of my ways I really want to enter my new school/ semester with an attitude to succeed and learn from my mistakes. I hope to exercise some new tools for studying and mental tricks to help make things more understandable in the future…”

*

          “… Two years ago, during my senior year of high school, I came to tour the Concordia Campus. I had scheduled to sit in on a biology class. I was really nervous to be sitting in with a bunch of college students and didn’t know what to expect when I got there. I ended up sitting in your class the day that the frog lab was happening and was able to dissect the frog with one of the other students. It was my first glance at what I was really looking forward to as a biology major…, and I couldn’t wait. Fast forward today I am glad I decided to be a biology major…

          I was definitely able to learn about myself as a student, at the beginning of the semester I had the mindset that I was going to be able to procrastinate and pass the lass as I had in the past with other classes. I soon learned that that wasn’t the case. Waiting till the last minute and falling behind was not an option and began trying my hardest to bring what I could to the class.

          One of the bigger lessons I learned was that I had other people that I was able to go to if I didn’t understand something and their perspective of something better helped me to better understand a topic. I was able to meet many people who were on a similar life path and will hopefully keep them in my circle, hopefully for a long time. All of these things are important not just for school and classroom settings but for everyday life as well… It also reminds me not to take anything for granted because you don’t know when it will be the last time to have such opportunities. Everything should be done right the first time but, in the case, that something is messed up along the way, it then becomes a learning opportunity and an improvement in everything you do and help to better understand things…”       

***

СТАС

СТАСУ БУРНАШЕВУ

This image has an empty alt attribute; its file name is stas-portrait_2003.jpg
Стас Бурнашев (26.8.1961-2.5.2013); г. Балашиха, 2003.

-3-

Ты молодец, о сын мой! Ты постоянен и надежен… и да будет имя твое вписано в книгу о дружбе… (Хорасанская сказка)

Стас! Хочешь в глаз?.. (Глупая присказка)

Неудивительно, что даже случайное наблюдение одной пары ястребиных орлов произвело на меня сильное впечатление. Вторая встреча еще больше распалила мой интерес. Она произошла через неделю в другом месте, когда мы возвращались из дальнего маршрута со Стасом Муравским.

Стас — уроженец Кара-Калы и мой частый спутник в полевых изысканиях, той весной вернулся из армии и вновь упивался родными красотами. Проведя детство и отрочество в экспедициях с приезжающими в Туркмению биологами и археологами, обладая хмурым видом и веселым неприхотливым нравом, Стасик был мне прекрасным полевым напарником.

Я познакомился с ним, когда ему было пятнадцать, а мне двадцать два. Я тогда впервые приехал в Кара-Калу с двумя неподъемными рюкзаками, которые произвели на водителя автобуса такое впечатление, что он даже специально подвез меня за остановку поближе к нужному месту.

Я выгрузился, браво дошел, как тягловый верблюд, до дома Муравских, где Наташа, увидев меня с моей ношей, сказала: «Ого! А где же Стас? Тебя что, никто на остановке не встретил?» А уже потом появилось и само чадо, отправленное родителями встречать меня с автобуса, — остроносый, похожий на Буратино Стас прискакал вприпрыжку, ухмыляясь до ушей: «А Вы уже здесь?! А я на остановке ждал-ждал…» И потом добавил, увидев мои рюкзаки: «Ха-ха!» Подозреваю, что это его «ха-ха» и оказало решающее влияние на наши отношения…

Стас смугл и черноволос: татарские гены подавляют в его внешности намешанную даже в большей пропорции русскую и польскую кровь. Туркмены до конца никогда не признавали в нем своего, но вполне правомерно считали, что он гораздо ближе к усредненному местному облику и больше похож на человека, чем какой-нибудь рыжий и белокожий, мгновенно обгорающий на солнце…

Уже много позже, во время нашего с ним совместного путешествия по Аппалачам, американцы неоднократно изумлялись тому, что среди российских экологов каким-то образом оказался индеец… Вот уж когда мы отвели душу в разглагольствованиях об угнетенном американском пролетарии, нашедшем пристанище в «семье единой всех трудовых народов»… С узорной ленточкой на длинных черных волосах, с кулонами, в браслетах и прочих «фенечках» (он — талантливый и самобытный художник, скульптор и вообще мастер), Стасик при этом выразительно сидел, глядя стеклянным взглядом в одну точку, покачиваясь и ничего не говоря…

СТАС

И юноша начал свой рассказ: «История моей жизни грустная и тягостная, а рассказ о ней длинен и утомителен…» (Хорасанская сказка)

«20 января. Здравствуй, Лиза!

…Похоже, что Стас — Наташин и Игорев сынуля, становится мне все более постоянным полевым спутником.

Стасику пятнадцать лет. Он — тощий остроносый подросток, но в столь юном возрасте, к моему удивлению, уже закончил школу, что произошло случайно, как это бывает лишь в провинции, где все друг друга знают и которая не отягощена бюрократией и излишними формализмами. Будучи пяти лет от роду и оказавшись у школы первого сентября, — провожал кого-то из старших друзей на учебу, — он устроил такой рев, что сердобольный учитель участливо спросил:

— Стасик, что же ты так плачешь?

— Учиться хочу-у-у!

— Ну так и вставай сюда со всеми вместе, чего реветь-то…

Так что в пятнадцать лет Стас уже работает. Лаборантом в ВИРе у Наташи — его собственной мамаши, трудясь на поприще растениеводства, подрезания кустов, черенков и, что меня особенно завораживает, копания «шайб» — круглых бортиков вокруг плодовых деревьев в садах.

Убедившись в здоровом ядре его характера, я твердо решил сделать из него эколога и вплотную взялся за его воспитание. За что давеча получил основательный нагоняй от Наташи, когда она увидела, как ее бедный сын после работы (выкопав двенадцать шайб) тащит на хребте ржавую чугунную батарею парового отопления, а московский аспирант нахлестывает его сзади поощряюще-угрожающими криками: «Бегом! Бегом!»

На вопрос Наташи, зачем это нужно, я ответил: «Во-первых, «чтобы жизнь медом не казалась», а во-вторых, «юность мужает в борьбе»…» — на что сам Стас робко заметил, что жизнь ему и так медом не кажется, а что касается юности, так он был бы не против продлить себе детство… После чего уже и Наташа и я цыкнули на него, чтобы он не встревал в разговоры о том, что его не касается…

Честно говоря, меня Наташина реакция удивила, потому что физически, даже будучи тощим как палка, Стас уже вполне может пройти через такое испытание; а морально он возмужал и того раньше благодаря материнскому участию самой Наташи. Из чего, в свою очередь, следует, что детство у него было еще труднее, чем юность.

Ну посуди сама: застукали подростка за курением, с кем не бывает?.. Ан нет, Наташа усадила Стасика в его комнату и сказала, что не выпустит, пока он не выкурит всю пачку до конца. Круто? Еще как круто, учитывая, что поймали его с только что початым «Беломором». Выкурил. Конечно, вредно, но зато надолго расхотел.

А однажды он засиделся в молодежной компании зоологов в ущелье Ай-Дере. Собравшись к вечеру домой (следующий день был у него рабочим), он вышел голосовать, но транспорта не было, и он двинулся в сторону Кара-Калы пешком. Так ему и пришлось, периодически укладываясь вздремнуть, пройти к утру почти пятьдесят километров. Прошел. Стас — кремень. Но Наташа — всякому кремню кремень: встретив утром Стасика и накормив его завтраком («Чтоб не сдох…»), она как ни в чем не бывало отправила его с лопатой на работу… Папаша Игорь лишь хмыкнул, почесав затылок, но потом тоже сказал строгим голосом: «Правильно, правильно!..»

Или как Стас вдруг меня спросил однажды:

— П-в, тебя в детстве пороли?

— Пороли один раз, а что?

— Да нет, просто забьешься потом куда-нибудь в сарай, сидишь, ноешь, сопли размазываешь, а на душе легко-о-о… Потому что грех искуплен и больше за него уже ничего не будет.

— И за что же тебя?

— Я тогда у экскаватора приводные ремни срезал…

— Ну, за такое и убить могли…

— Вот я и говорю — сидишь, ноешь, а на душе легко-о-о…

— Отвыкай, Чучело… Больше так не будет. Теперь пороть будут реже. А если и выпорют когда, то от этого уже не полегчает, а будет вдвое хуже: самому от себя за сделанное, плюс порка… — Я рассуждаю, щедро делясь жизненным опытом двадцатидвухлетнего аксакала…

Когда я возвращаюсь из поля, то часто нахожу у себя на столе нарисованные Стасом картинки на околоорнитологические и прочие полевые темы — юноше нельзя отказать в остроумии и владении пером.

Рис. С.И. Бурнашев

Или он может съесть без хлеба два килограмма колбасы. Ты можешь? Вот. И я не могу. А он может.

А в один из сезонов, когда я привез для работы пневматическую винтовку, он как-то вечером ушел ее рассматривать на кухню. Я писал в своей (в его) комнате дневник, когда по прошествии часа вдруг понял, что что-то вокруг не так: никто не скачет, не корчит рожи… После долгого подозрительного затишья с кухни раздался хлопок выстрела, а потом открылась дверь и из нее торжественно появился Стас, гордый, как памятник самому себе, и держа за хвост простреленную мышь: «Убил».

После этого он периодически отправлялся по вечерам на кухню «на охоту», а потом с удовлетворенным видом добытчика подкладывал убиенных мышей многочисленным котам, вечно обитающимся у Муравских, на что сами коты взирали с вежливо-ленивым скептицизмом («Мы живых-то не едим, а это что такое?..»).

И еще Стас обладает удивительной способностью: придя после работы и плюхнувшись на диван, через некоторое время он засыпает с ангельски-умиротворенным лицом, держа на весу в одной руке открытую книжку, а в другой — надкусанную хурму».

Год за годом Стас работал со мной в поле и, выступая частенько в роли проводника-аборигена, традиционно сопровождающего изнеженного белого путешественника, неизменно оказывался действующим лицом бесчисленных приключений, наполнявших нашу жизнь.

Когда он срывал с дичка в горах еще даже отдаленно не созревшую (почти завязь) алычу и не моргнув глазом начинал ее уплетать, мне от одного вида этого трогательного зрелища уже нужно было вызывать врача.

В ту пору он обладал и другими, не менее яркими, достоинствами аборигена, так что скучно нам не было. Подозреваю, что со стороны мы порой смотрелись странно. Например, когда, устав во время маршрута, кричали для самостимуляции на два голоса ишаком… Здесь я должен объясниться…

… «5 февраля. Обнаружив, что Стас вдруг стал в редкое свободное от экскурсий время удаляться поздно вечером слушать птичек с первокурсницей Мариной, я вызвал его в свой «кабинет» (в его же комнату) и доходчиво объяснил, что птички ночью не поют и что ежели что, то я ему, дембелю, ноги выдерну.

Стас вытянулся по стойке смирно, преданно выпучил глаза и заорал что-то обычное, типа: «Ваше благородие, не побрезгуйте в морду вдарить!»

(Сейчас у Стасика с Мариной черноглазый сын-подросток, разбирающийся в компьютерах уже лучше самого Стаса…)

*

Из книги:  “ФАСЦИАТУС” (2001)“Фасциатус” (2001); “Ястребиный орёл” (2021) 

***

ВАЛЕНТИН

ВАЛЕНТИН

Валентин и Сергей (мальчик) Полозовы; дер. Едимново, 1962

…Сам же достал бумагу и написал шаху дивов письмо, в коем уведомлял о своем благополучном прибытии на землю людей…” (Хорасанская сказка)

«14 мая. Дорогой Валентин!

Первым делом поздравляю тебя с юбилеем! Здоровья, счастья, чтобы дела удавались и чтобы люди вокруг были хорошие! Шестьдесят — отличный возраст. Особенно когда ручищи еще железные… Небось потешаешься сейчас, вспоминая себя тридцатилетнего? То-то.

Уверен, что ты немало удивлен моим письмом. Удивлен, удивлен, чего уж там. В жизни тебе не писал, а тут вот, пожалуйста.

Я ведь сейчас в Туркестане. Гоняю по пустыне своих воробьев. Счастлив этим безмерно. Может, потому, что я сейчас далеко, показалось особенно важным высказать тебе нахлынувшие на меня вдруг, ни с того ни с сего, воспоминания.

То есть и не очень-то вдруг. Потому как про Волгу, про Едимново и про все там происходившее постоянно думаю. А вот что действительно вдруг, так это то, что сегодня утром проснулся не в пять тридцать, как всегда, а на час раньше; подскочил от неудержимой потребности (как от вспышки какой-то в голове), не откладывая, сесть и написать тебе.

И еще мне очень важно стало вместе с поздравлениями поблагодарить тебя сейчас за внимание и терпение, которые ты мне уделил в те, уже далекие, солнечные и теплые времена. Извиняй за сантименты, но это важно. Так что не будем откладывать: Поздравляю и Спасибо!

Теперь по порядку. Во-первых, мы с тобой виделись после моего детства три раза. Первый — в августе семьдесят второго, когда мы приехали в Едимново с Маркычем. Это было как раз то лето, когда горело все, дым везде, все леса для отдыхающих закрыты были. Слайды у меня есть: в полдень — как сумерки вечером. Ты помнишь, еще ветер был такой, что свалил ночью Вышку.

Елки-палки, вот бывает ведь. Все мое детство прошло под знаком того, что «на Вышку можно будет залезть, когда вырастешь». Приехав тогда, первое, что сделали, — влезли на нее. Оказавшуюся на самом деле обычной триангуляционной вышкой (она к тому времени почти вся прогнила — время), но все же не потерявшую для меня притягательности и оставшуюся на всю жизнь загадочной Вышкой До Неба.

А когда ночевали на острове, начался ураган с грозой. Сам знаешь, какие грозы в Едимново: молнии шатром одновременно со всех сторон. Встаем утром — Вышки нет! Рухнула от ветра в ту ночь после того, как я влез на нее в свои семнадцать лет, реализовав заветную детскую мечту, хранимую больше пол-жизни. Дождалась. Дала возможность почувствовать вкус достигнутого; дала понять, как это важно — успеть.

Потом мы виделись с тобой через полгода, когда в январе семьдесят третьего мы приехали с Митяем на зимнюю охоту. Помнишь его? Рожа у него такая веселая и светлые волосы торчат во все стороны, как солома. Мы тогда останавливались у тебя, а потом ушли дальше, к егерям на Завидовский кордон.

Последний раз мы виделись еще через восемнадцать лет, когда после стольких рассказов про Едимново я впервые привез туда (на один день!..) Лизу с Васькой. Доехали до Мелково, оставили машину для присмотра во дворе крайнего домика у какой-то бабушки и уселись на берег дожидаться — авось кто перевезет.

Васька такой воды еще не видел, ему Московское море и вправду как море, ковыряется в песке, лазает по мосткам с прилипшей на досках рыбьей чешуей, а у меня дрожит все внутри от каждого крика пролетающей крачки, от сознания того, что я снова здесь. Сидим ждем, порядков новых не знаю, есть ли сейчас перевоз на тот берег, как раньше, или нет.

Лодка пришла с вашей стороны, из нее высадился мужик в очках, а девочка-подросток (рулевым на моторе) и женщина-бабушка остались в лодке, провожали мужчину. Потом женщина отошла к домам, а я подошел к девчонке — не перевезут ли. Она ответила, что надо у бабушки спросить. Женщина скоро вернулась, и я сразу ее узнал. Это оказалась Валя Караванова — Валеркина бабушка. Вот ведь! Тридцать лет прошло, а я узнал! А она смотрит на меня пристально так, по-деревенски строго.

— Полозов?

— Да, но как же вы меня узнали? Я-то вас сразу узнал, запомнил с детства, вы и не изменились совсем. Вы ведь Валя Караванова, Валеркина бабушка, так?

— Мама, а не бабушка… Бабушка… Бабушка уж двадцать лет, как на кладбище. Это ведь мы Валерку и привезли. А это — его дочь. Эх ты, Полозов…

Валеркина дочь смотрела на меня поверх своего обветренного носа с отстраненным умеренным интересом, как подростки смотрят на что-то диковинное и тем достойное внимания, но при этом не относящееся непосредственно к их реальной действительности.

Ё-моё… Я настолько погрузился в свои детские ощущения, что всамделешное появление передо мной этого узнаваемого женского лица, перенесшегося прямо из детства, вытеснило из моего сознания чувство реальности и прошедшие тридцать лет.

У меня от стыда аж такт сердца проскочил, екнуло.

— О, Господи, ну конечно. Извините. Забыл я про время, отвлекся…

Тебе смешно, поди, это читать?

Интервалы по пятнадцать лет.

Вспоминаю посреди здешних гор и пустынь Едимново без ностальгии, умиротворенно, с удовлетворением от того, что все было, как надо. Как можно вспоминать лишь безоговорочно счастливое из детства, те особые моменты, которые предопределили впоследствии многое важное, может быть — главное. Без Едимново я бы биологом не стал, это факт. И свою роль в этом сыграл ты. Сам-то ты конечно же ничего этого не помнишь, но я запечатлел некоторые моменты своим детским восприятием крепко-накрепко.

Первый — когда я тебя месяц доставал бесконечными просьбами взять меня на охоту. Мне было лет пять-шесть, а ты уже несколько лет, как из армии вернулся тогда.

Короче, договорились в один из дней, что завтра идем. Еле уснул накануне от волнения. Утром Мама меня будит, а около кровати ты сидишь в черном флотском бушлате, привезенном со службы. Бушлат этот помню на уровне фактуры материи, царапин на желтых металлических пуговицах и особого мужского запаха (махра и еще что-то).

Вышли из дома и пошли мимо кладбища, у которого редкостный забор: приземистые деревянные столбы, а между ними по три круглые толстые жердины одна над другой с интервалом в полметра; шершавые, серые от солнца и ветров, теплые к вечеру. На них так удобно лазить, как специально сделаны — и размер удобный, и промежутки как раз — ни много, ни мало. И стоять, и сидеть на них хорошо, и даже лежать животом, глядя через силуэты крестов на медленный закат. А в зарослях сирени обломки старинных обелисков зарастают — черный мрамор с непонятными ятями, осколки каких-то заблудших заморских баронов. Я еще все думал про странные нерусские фамилии — кто такие? Чего ради это они вдруг к нам в Едимново?..

Потом выходим на поле, где Вышка стоит, а там нам какой-то мужик встретился (пас коров). Вы присели покурить, разговаривая о своем. Он еще спросил, кивнув на твою мелкашку, мол, чего это ты? А ты в ответ, что вот, мол, замучил пацан, веду его «на охоту».

Отчетливо помню, что уже в тот момент я понял, что все это — устроенная для меня игра, но поддаться этому пониманию, разочароваться, отказаться от «охоты с винтовкой» не было решительно никаких сил. Поэтому я не только виду не подал, что понимаю, а даже сам от себя оттолкнул подальше это понимание, отгородился от него рассматриванием затвора и потертого вороненого ствола, предчувствием столь особого — стрельнем на охоте!

Затвор-то с шариком на рукоятке, вроде как детская игрушка, а лежит в глубине настораживающе темнеющего вороненого замка, как змея под камнем: и не выпячивая себя, не на виду, но опасность свою сразу показывая; боязно, уважительно смотрится.

А на прикладе царапина глубокая; то есть царапин-то на нем не счесть, а вот одна особенно глубокая, чернеет рубцом рядом с треугольной вмятиной от какого-то тупого жесткого предмета, наверное, от обуха топора.

Вы разговариваете, а я смотрю по сторонам, на лес, на Вышку, на стоящую рядом с ней Кривую Сосну (неплохо бы залезть, но сейчас некогда, ведь идем на охоту с винтовкой); еле сижу от нетерпения.

Как вы докурили, мы дальше, в низину, к лесу. Там еще амбар стоял на отшибе, где года через два под крышей Валерка с Толькой прятали махорку в зеленой железной банке из-под чая и курили тайком. А я, хоть и был членом стаи, и сидел с ними за компанию, нюхал этот сладковатый дым, но сам не курил (устои родительского воспитания были незыблемы). Один раз затянул, но панически испугался греха, удовольствия не доставило.

Потом прошли через темный осинник вглубь до первых Кузнечих. Кузнечихи эти до сих пор мое воображение теребят. Почему? Поляны как поляны. Специально в приезд семьдесят второго Маркыча на них водил, убедиться, что все на месте. И не такими огромными они оказались на самом деле. А вот загадочность подтвердилась. Наверное, это из-за названия. Как в детстве был уверен, так и сейчас согласен с тем, что название это — от сумасшедшего, ничем не заглушаемого стрекота кузнечиков в полуденном летнем зное.

Словно случилось у этих кузнечиков что-то особое, что-то настолько важное, что уже и не до обычных насекомых забот, а лишь стрекочи, стрекочи изо всех сил на восторженно-эйфорическом надрыве. А на следующий день опять так же. Я еще удивлялся: если каждый день у них что-то такое важное, почему же они не привыкнут никак к этому, все кричат и кричат на этих полянах. Среди дрожащего над травой воздуха; среди разноцветия летних трав; среди моей непреодолимой усталости после утреннего похода за грибами или ягодами, когда бредешь по жаре в нелепых к полудню сапогах, еле волоча ноги, обвешанный снятой теплой одеждой, мечтая дотащиться до дома, сбросить все и, приплясывая от нетерпенья («Мам! Ну скорей!»), броситься босиком по теплой тропинке к берегу, сорвав по пути в огороде шершавый огурец (а у калитки, после грядок, где высокий бурьян вдоль забора и тень от него, тропинка еще холодная, влажная от утренней росы, босые ноги этому каждый раз удивляются)… Отвлекаюсь.

Так вот, подходим с тобой к Кузнечихам, а там у опушки здоровая осина повалена. Ты говоришь: «Во, осина, значит, зайцы должны быть рядом, они ведь осиновую кору больше всего любят, смотри внимательнее… Точно, вон заяц сидит, видишь? На, стреляй, Серега!»

Я, естественно, ничего не вижу, но говорю, мол, вижу, вижу, давай! Ты мне заряжаешь мелкашку, кладешь ее себе на колено, говоришь, мол, целься внимательнее, под яблочко и задержи дыхание. А какое уж там дыхание, если я, как до приклада дотронулся щекой, так и не дышу уже давно. Целюсь изо всех сил, высматривая место, которое больше всего подходит для зайца, как если бы он и вправду там сидел…

Потом этот хлесткий звук мелкашечного выстрела. Потом ты с сожалением: «Эх, промазал, ты, Серега, ускакал заяц-то! А может, и не ускакал? Ну-ка, давай, еще разок пальни». Я весь дрожу, трясет меня, дышать начал после выстрела, давай, говорю, давай, не убежал он, вон сидит под ветками… И опять нахлыст выстрела. А ты: «Теперь-то уж он точно убежал! Ну да ничего, не расстраивайся, в следующий раз повезет…»

Посидели еще, посмотрели на темную лесную глушь за поляной и молча идем назад, ты – думая о чем-то своем, я – потрясенный и гадая, должно мне быть неловко от того, что все это было игрой, или нет …

Второй запомнившийся момент – это когда мы плавали на острова и набрали там (во, дураки-то) полную лодку птенцов крачек (тогда думали – чаек), штук сорок. Солнце яркое, лилии на воде тысячами промеж островов, пестрые мягкие птенцы жмутся под их гладкие тяжелые листья, а все вокруг наполнено пронзительно-истошными криками взрослых птиц, пикирующих на нас. Потом подплыли назад к деревенскому берегу и стали этих птенцов по одному выпускать, а они все друг за другом прямиком назад к острову, как пушистые кораблики.

И как раз Красолым на берегу, вышел к лодкам с веслами на плече. Датый, как всегда, водянистые глаза слезятся под красными веками, но при должности: взгляд строгий, зеленая фуражка с кокардой, в диковинных японских высоких сапогах (богатый столичный охотник подарил) и с ножом на поясе.

Я этот нож уже года три каждое лето издалека рассматривал. Рукоятка костяная, потертая на коричневых волнистых изгибах, белеет обточкой у железного набалдашника. А кожаные ножны пристегнуты карабином к кольцу на поясе, клацают, качаясь, при ходьбе.

Я тогда еще подумал, не миновать нам за птенцов егерской расправы, но вы о чем-то совсем другом перемолвились, и все, а нас, пацанов, он и не замечал.

Кстати, как там Красолым и что? Я ведь видел его мельком в последний свой приезд. Поразило, что смотрелся он тридцать лет спустя с того солнечного утра на берегу уже не великаном, у которого сначала высоко вверх поднимались редкостные сапоги, потом висел на поясе нож, и уже где-то совсем в поднебесье сверкала на фуражке кокарда, а выглядел суховатым стариком, в меру усталым, в меру пропитым, спокойно смотревшим на меня из окна, явно узнав и словно говоря со скрытой усмешкой: «Вот так, Серега…» Помер уже, поди?

Третий раз – когда ты брал меня с собой на покосы. Телега жестко качается на неровной лесной дороге; гордо держу затертые руками вожжи; перед глазами — широкий лошадиный зад со светло-рыжим хвостом; по сторонам — куртины высокой калины с просвечивающими насквозь алыми бесполезными гроздьями (это не рябина, которую можно раскусить, зажмурившись от желанно-страшной горечи, или кидать горстями жесткой картечью в визжащих девчонок); коса; запах скошенного дудника, и я плююсь бузиной через его пахучие трубки, пока ты косишь.

А на обратном пути: копна сена на телеге (стягивающую ее заскорузлую брезентовую стропу ладонью досих пор помню на ощупь); сижу высоко; качает, боюсь упасть.

Видишь, как бывает: для взрослого – незаметная мелочь, обычный день, даже часть дня, для ребенка – важное на всю жизнь. Вот так.

Ну, ладно, Валентин, заканчиваю. И так получилось длинно. Утешаюсь тем, что это первый раз, когда я тебе пишу, причем пишу издалека, поэтому надеюсь, что и тебе будет отрадно вспомнить те времена.

И уговор, что, как вернусь домой, приеду к тебе в гости. Расскажу тебе про мои здешние пустынные дела и узнаю про твои. Я ведь слышал, тебя окрестный народ единогласно депутатом потребовал, а старушки, как и в былые времена, молятся там на тебя.

Да и просто так хочу посидеть с тобой, посмотреть на нас нынешних в продолжение нас тех – из моего детства и твоей юности. Все.

Еще раз с юбилеем тебя!

Желаю здоровья и счастья! Увидимся.

Твой Сережа».

Это письмо я не отправил. Чувствуя его важность и особенность, решил передать для надежности с оказией, полагая, что время у меня до Валюшкиного дня рождения еще есть. Но оказия отложилась, а приехав в Москву в июне, я узнал, что день рождения у него не шестнадцатого июня, как я думал, а шестнадцатого мая. И что он неожиданно умер за два дня до своего шестидесятилетия, что совпало (секунда в секунду?) с тем мгновением, когда я неожиданно проснулся раньше обычного со столь отчетливой потребностью немедленно ему написать…

«P.S.

Дорогой Валентин!

Прости, что не успел поблагодарить тебя в этой жизни. А если позже увидимся, извинения, наверное, и не понадобятся. Просто вспомним, как все это с нами было. Присядем на солнечном волжском берегу на край лодки, опустив ноги в мелкую воду и баламутя песок на дне пальцами. И вот тогда я и поблагодарю тебя за то, что ты был мне хорошим человеком… А ты скажешь, бросив окурок в воду и отталкивая лодку от берега: «Да перестань ты, Сереж… Поехали!»

*

Из книги:  “ФАСЦИАТУС” (2001)“Фасциатус” (2001); “Ястребиный орёл” (2021) 

***

ПАМЯТИ НАТУРАЛИСТА НИКОЛАЯ А. ЗАРУДНОГО (13.9.1859 – 17.3.1919)

КАМЕНКА-ПЛЯСУНЬЯ

Рис. А.В. Ермаков

Приведу еще несколько дополнений… (Н. А. Зарудный, 17 марта 1919)

«17 марта. …Недавно прилетевшие каменки-плясуньи скачут и вертятся около своих нор, оглашая все вокруг звонкими трелями вперемешку с копированием песен самых разных птиц и с почти человеческим хулиганским свистом. Никак не могу привыкнуть: день за днем, услышав за спиной вызывающее «Фюить!», быстро оборачиваюсь, предполагая, что это меня кто-то фамильярно-вызывающе окликает таким манером. А на меня испытующе смотрит черными птичьими глазками, лихо дергая хвостом, самец каменки-плясуньи… Чертыхнешься про себя и идешь дальше.

Как у Зарудного: «Громким, сильным голосом распевает чекан по утрам и в предвечернюю пору, сидя на каком-нибудь выдающемся предмете вроде верблюжьего черепа, бугра, вершины куста или поднимаясь на сотню-другую футов и медленно опускаясь на распростертых крылышках, — и далеко в пустыне разливаются милые звуки его песни, и слушаешь маленького певца с бесконечным удовольствием и благодарностью. Чекан в совершенстве копирует голоса всех птиц пустыни; …не довольствуясь этим, он подражает, конечно в миниатюре, реву ишака и верблюда, ржанию лошади; …он передает в своей песне шум проходящего каравана, с шорохом ног о песок, со стуком копыт, со скрипом вьюков и грубым смехом туркмена. Уже одна птица способна оживить излюбленный ею уголок, когда же запоют их несколько — всякий страстный любитель природы должен будет сознаться, что и глухая пустыня имеет свои заманчивые прелести». Замечательно. И это 1896 год…

Каменка-плясунья… Последняя птица, про которую Зарудный писал, работая над очередной книгой, перед смертью. Так и лежала на его столе запись про каменку-плясунью, когда самого Зарудного вдруг не стало: «Приведу еще несколько дополнений…»

Что произошло? Загадка. Как может человек, работавший всю жизнь препаратором, по ошибке выпить отравленную жидкость? Что бы там ни было в музее — мышьяк для обработки шкур, или квасцы, или что еще. Это не то, что можно выпить случайно, спутав с чем-либо. Сидел, работал за столом, писал про каменку-плясунью, выпил случайно яд, почувствовал недомогание, взял извозчика, поехал домой и умер там три часа спустя… Непостижимо. Воистину у каждого свой путь…

Именно так закончилась жизнь одного из самых замечательных и одаренных людей начала века. Человека, которого современники могли сравнить лишь со знаменитым Н. М. Пржевальским. Исследователя, чье имя многократно сохранено в названиях десятков и десятков впервые описанных им животных. Обаятельного и внимательного собеседника; гостеприимного хозяина; неутомимого путешественника; страстного и удачливого охотника; ценителя женской красоты и любителя бокала красного вина за обедом; наблюдателя, способного видеть то, что было незаметно другим. «Небольшого ростом, почти тщедушного человека, останавливающего на себе внимание разве только характерным южным типом своего лица, быстротой и гибкостью своих всегда ловких движений да открытым, детски доверчивым взглядом темно-карих глаз» (А. П. Семенов-Тян-Шанский, 1919). По-настоящему скромного характера, чурающегося популярности, известности и публичных выступлений. Огромного сердца, вместившего в себя бескрайнюю любовь и к российской природе, и к горам Туркестана, и к прокаленным пустыням Персии. Энтузиаста и гуманиста в высшем значении этих слов.

Зарудный… «Я верил в свои силы, выносливость и энергию… мне казалось, что я легко справлюсь с возложенными на меня обязательствами и вернусь с добычею, богатою во всех отношениях… Мне были нипочем ни грозные соляные кевиры и песчаные дешты, ни «бад-и-сад-бист-и-руз» (ветер 120-ти дней), порою томительный и расслабляющий, ни палящее солнце, ни пересохшее от жажды горло, ни утомленные глаза, но у меня почти всегда не хватало времени и не всегда хватало сил в тех редких случаях, когда оно оставалось. Когда мы проходили пустынями, я целый день посвящал поискам, часто бесплодным (днем в персидских пустынях нередко можно пройти целые версты и не встретить на пути ни одной птицы, а в тихую погоду — не услыхать ни одного звука), и возвращался на стан со скудною большею частью добычею, и к тому же настолько утомленным, что после препарирования и укладки добытого часто положительно не был в состоянии приниматься за любопытную вечернюю охоту: ловлю на фонарь, поиски с ним, постановку капканов, — и я был в отчаянии… Когда же наш путь пролегал странами, щедрее одаренными природою, — снова отчаяние: в несколько часов мне удавалось собрать много, пролетали целые часы за работой, садилось солнце, быстро наступали темные южные сумерки — и вот пропущено время, чтобы караулить крупного зверя на водопой, сторожить птиц на ночлег и искать что-нибудь новое; а тут еще записать свои наблюдения, уложить отпрепарированное, набить ружейные патроны, приготовить себя к раннему утру следующего дня, а в награду за труд — потеря аппетита и вместо сна — беспокойная, тоскливая дрема…» (1900).

Закончилась жизнь Николая Алексеевича Зарудного, а «…мы, осиротевшие друзья его, вознесем в душе высокий холм в его память, с которого нам будет светить, согревая нас и вдохновляя на работу, неугасаемый дух вечного юноши» (А. П. Семенов-Тян-Шанский, 1919).

«Приведу еще несколько дополнений…» — у него всегда было больше за душой и в голове, чем он успевал написать или высказать…»

***

Из книги:  “ФАСЦИАТУС” (2001)“Фасциатус” (2001); “Ястребиный орёл” (2021) 

ГЕОФАК МПГУ(МГПИ), ТАРУСА, А.Е.СЕРБАРИНОВ, Л.Н.ДОРОХИНА И ДР.

ПЕНОЧКА В ТАРУСЕ

Рис. А.В.Ермаков

Сидел однажды могущественный Сулейман на троне в окружении людей и пери, дивов и джиннов, птиц и животных, и из трепетного благоговения перед его несказанной мудростью никто не решался вымолвить слово. Одна лишь птица Сар, взмахнув крылом, издала некий странный звук… (Хорасанская сказка)

«2 июня. Здравствуйте, Люся Николаевна!

Сами видите, занесло меня, елки на фиг, завел песню про пенаты.

Хорошо, а геофак? Уж Вы-то знаете, что моя альма-матер точно состоит из двух колыбелей. Учась на геофаке, курсовые про птичек делал, бегая через двор в соседнее здание на биохим, на кафедру зоологии. И все спрашивал себя, помню: мол, в чем же дело? Два одинаково облупленных школьных здания в ста метрах напротив друг друга, два факультета одного института, студенты вечно вперемешку, а дух общения на этих факультетах разный. На биохиме всегда были как-то заметнее звезды-индивидуальности. На геофаке тоже хватало ярких личностей, но там всегда главнее было непередаваемое ощущение братства и единства. Может, в Тарусе все дело?

Да-а, Таруса цементировала многое. Объективно подумать — ничего примечательного: антропогенный ландшафт, сама база — далеко не новая, далеко не самая комфортабельная и постепенно разваливающаяся… Но то-то и оно, что Таруса была всем нам очень важным. Утренним туманом над Окой и Таруской. Традициями и духом российской интеллигенции; приближением и сопричастностью к славным литературным именам. Провинциальной негой деревенско-городских улиц, покрытых не асфальтом, а травой с гусиным пометом. Серыми от времени и солнца деревенскими заборами и раскрашенными наличниками над яркими головками астр и хризантем. Горшками с геранью на окнах. Узнаваемой неустроенностью многого вокруг. Нашим собственным вдохновением, смехом, удалью и любовью, рождающимися среди всего этого и благодаря всему этому.

О Тарусе всю жизнь помнят все, кто в ней хоть однажды побывал на практике. Потому что Таруса была, есть и будет нам всем — как нательный крест. Который и не должен быть драгоценным в прямом смысле слова, потому как его сила, значение и бесценность совсем в другом. Таруса давала то, что нигде и никогда не давалось нам так щедро и так легко: она давала крылья, единство и ощущение тылов.

Плюс умножьте все это на эйфорию и наивное всесилие молодости. В Тарусе всем мечталось о дальних странах, океанах, горах и пустынях; всем верилось в вечную дружбу и любовь; всем казалось, что так вся жизнь и пройдет в ощущении всегдашнего начала чего-то важного, поджидающего тебя впереди.

В этом конечно же заслуга многих, кто работал тогда с нами. И прежде всего, А. Е. Сербаринова. Сербор был стержнем всего происходящего, на нем держалось многое, если не все.

Одна гулящая тетрадь чего стоит! Вы знаете про Гулящую Тетрадь? Нет? У-у, это был класс. Палочная дисциплина огороженной глухим забором «зоны» в значительной степени держалась на самосознании и самодисциплине. В частности, на необходимости подняться перед предполагающимся загулом на высокое сербариновское («царское») крыльцо и записать в специальную Гулящую Тетрадь, на какое кострище, со скольки до скольки и — самое прикольное — с кем идешь.

Жизнь била во всех ключом, спать светлыми, так и не темнеющими до конца, июньскими ночами в восемнадцать — двадцать лет было категорически невозможно. Вся база после отбоя пустела на глазах, рассеиваясь по окрестному лесу приглушенно и заговорщически гудящими группками и молчаливо растворяющимися в никуда парочками.

А Гулящая Тетрадь пухла и пухла, вмещая в себя квинтэссенцию нашей жизни, все самое из этой жизни сокровенное: легко и беззаботно перечисляемые через запятую имена друзей; с сомнением, с испугом или со смущением обозначаемые инициалы сердечных привязанностей… Но Сербор соблюдал тетрадь в строгости. Листать ее не позволялось никому. Он сам был Вершителем Дел и Судеб; Тетрадь была Высшей Летописью Нашего Тарусского Бытия…

А как однажды народ почему-то вдруг потек в самоход. Прокопали лаз под забором за домиками, все пролезли, а Наташка, славящаяся своими роскошными формами, застряла посередине — ни туда и ни сюда. Уже пролезшие наружу старались ее оттуда вытащить, а она — никак. И, как назло, — Сербор с фонариком. Подошел к торчащей из-под забора «задней половине крокодила», посмотрел внимательно, расправил своим обычным жестом огромную окладистую бороду, а потом как рявкнет в темноту:

—  Дневальный! Стул! —  Дневальный, понятное дело, быстрее ветра слетал за стулом, интересно ведь, чем все кончится. Сербаринов сел на этот стул, опять расправил бороду, упер руки в колени. Задняя половина, нелепо-простодушно торчащая из подкопа, замерла в ожидании высшего суда; шепот на противоположной стороне забора стих; дневальные по бокам от Сербора застыли в почетном карауле около трона, с которого сам Сербаринов взирал на перемазанные землей джинсы и кроссовки, обессиленно уткнувшиеся в глину носками внутрь… —  Ну, здравствуй, Попа… И что же, Попа, мы будем с тобой сегодня делать?.. Как бы ты сама поступила на моем месте?..

А как он будил перед линейкой приходящий лишь к самому утру народ? Отворачивая полог палатки и видя там спящее тело, Сербор оборачивался назад, чтобы опять рявкнуть: «Дневальный!» — но в большинстве случаев этого не требовалось: дневальный был тут как тут и с гадливой готовностью (вспоминая самого себя в подобном положении) уже протягивал полное ведро колодезной воды… На линейке регулярно стоял кто-то, «умывавшийся» весь целиком прямо в одежде…

Но даже Сербор был не всесилен. Когда сегодня я слышу академические дискуссии про то, что «социум самопроизвольно генерирует определенную, ё-моё, морально-психологическую среду», я вынужден почтительно преклонить голову перед теоретиками отечественной педагогики. Потому что видел это сам: бабслей в Тарусе.

Являясь спонтанным проявлением первородного устремления мальчика, юноши, мужчины пошалить в жаркий день, обливая водой девочек, девушек и женщин, бабслей являлся неизменным атрибутом каждой летней смены. Сербор предпринял было попытку ввести это стихийное буйство в рамки расписания, но потом лишь махнул рукой и сам периодически ходил мокрый насквозь, стряхивая блестящие капли с широкой бороды…

Никто не знает, как и почему, но вдруг в какой-то из дней в воздухе возникало известие: «Сегодня — Бабслей!» И жизнь менялась. Потому что с этого момента все привычные социальные координаты растворялись в жарком летнем воздухе. Каждый мог выразить симпатию к каждой, окатив ее с ног до головы; студент — преподавательнице, доцент или профессор — студентке; слабая половина отвечала сильной тем же. В бабслее переставали существовать табели о рангах, различия возраста и социального статуса; обливались все и вся. Аккуратистки, маменькины дочки, пытались прятаться по лабораториям, но этим потом доставалось особо. Когда буйство заканчивалось, такие пипетки-недотроги пугливо выбирались из-за дверей на белый свет, и вот тогда-то им и воздавалось на полную.

Так же произошло и со мной в последний год, когда, после большого перерыва, я вновь вел там практику. Постарел, наверное, потерял чутье. Бабслей я тогда почти пропустил. Писал дневник в комнате за зоологической лабораторией, а потом вышел на крыльцо: мама дорогая, бабслей идет! Я схватил аппарат, начал снимать визжащих деук в купальниках и дембелей и умывальников с ведрами.

В собственной неприкосновенности я был уверен, подсознательно уповая на то, что даже тарусская удаль не посягнет на дорогую японскую оптику. Наснимал и студентов, и преподавателей.

Отсмеялись все, отхохотались; перерыв кончается, подходит время начала занятий, а я смотрю в окно — все мои девицы еще мокрые, расселись на ступеньках у своего домика на солнышке, словно ждут чего-то и даже не чешутся, что через пять минут всем надо в аудитории сидеть. Выхожу на крыльцо, только приготовился строго промолчать на них командирским голосом, рявкнув командирским взглядом, как на меня сверху ведро воды!

Короче, подставился я, как последний лох… Под чей-то вопль: «Акела промахнулся!» — все, кто был, взревели в восторге, как болельщики на стадионе, а я стою в прилипших штанах, в залитых очках, с поникшей размокшей сигаретой в руке, а с крыши на меня щерится долговязый Денис, туды его растуды; сидит с пустым ведром и с удовлетворенным лицом плохого человека, сделавшего свое мокрое дело…

Начав работать в Тарусе как преподаватель, уже после кончины А. Е. Сербаринова, я старался следовать его стилю и традициям, но ни его преемники (Санычу привет!), ни я сам не смели их просто копировать.

Начиная свои тарусские орнитологические экскурсии в пять утра, я нередко выводил в маршрут группу, в которой никто так и не ложился спать. На такой экскурсии главных задач было три: первое — не делать перерывов и не разрешать никому садиться (севший человек мгновенно засыпал, сначала не в силах удержать закрывающиеся веки над медленно вращающимися, безумно плавающими глазами, а потом безнадежно и бессильно по-птичьи свесив голову); второе — не заснуть самому и, третье, главное, — изучать птиц без скидок и поблажек.

Не заснуть самому было важно, потому что студенчество с чаем, гитарой и свечками толклось в моей зоологической лаборатории с отбоя до момента, пока я не отправлял всех восвояси. А так как сердце у меня мягкое и неформальным общением с молодежью я всегда дорожил и дорожу, то отправлял я посидельщиков в половине пятого, чтобы лишь успеть самому побриться перед выходом на птичек.

Бодрствующее по ночам студенчество отсыпалось днем, я днем не сплю. После недели в таком режиме даже моя многолетняя тарусская закалка начинала давать слабину. На одной из собственных экскурсий я отчетливо почувствовал, что могу бесконтрольно уснуть на середине собственного объяснения, несолидно рухнув носом в траву. Осознав такое, я панически увеличил в своем повествовании количество вводных фраз и безличных оборотов, позволяющих не так строго проводить связную линию повествования. Это меня и спасло: в одно из мгновений, рассказывая про пеночку-весничку, я все-таки на секунду отключился, с трудом удержавшись на ногах…

Вечером того дня, ничего никому не объясняя, я приколол на дверь зоологической лаборатории записку «Ушел на базу», заперся и улегся в своей задней комнате спать…

Что сравнится с восторженно-блаженным летним сном в средней полосе, когда светлая короткая ночь лишь сереет за дачным окном? Ничто! Ни сиеста в кондиционированной прохладе под пальмами на тропическом острове, ни даже привал у тенистого ручья в ущелье прокаленного солнцем Копетдага…

Я преподавал в Тарусе и на кафедре со многими из тех, у кого учился сам. Есть все же что-то особое в том, что учишься у людей как студент, а потом оказываешься с ними же, но по другую сторону былой «баррикады» в веселом вселенском противостоянии «профессора — студенты», уже как коллега и соратник. И как же хорошо на сердце от сознания того, что тебя самого уже не будут пытать колокольчиками на зачете по ботанике!.. Вот она, свобода навсегда: идешь мимо, скажем, крестоцветного и не боишься его ни фига, смотришь смело и думаешь: «Ну, что, крестоцветное?.. », — а самому и не страшно совсем, что латынь перепутаешь…

Время идет. Общие практики нескольких курсов одновременно в Тарусе больше не проводятся. Лишь отдельные энтузиасты (Корольковой поклон!) продолжают ездить сюда со студентами, не в силах оторваться душой от этого места. Да еще дембеля как-то скинулись, накупили краски, собрались там с Санычем, отремонтировали, что смогли.

Выбравшись туда недавно с группой студентов после длительного перерыва, я нашел на шкафу в задней зоологической лаборатории пыльную коробку с коллекцией жуков, собранных нами с Жиртрестом на первом курсе двадцать четыре года назад…

Но база стоит, и рында — обод от троллейбусного колеса по-прежнему висит у входа (каждый прошедший практику имеет право врезать по ней перед отъездом молотком).

Так что, будете в Тарусе, спросите, где студенческая база геофака; это прямо от центра вверх по склону в противоположную от Оки сторону; улица Луначарского. Вам любой покажет. А уж если доберетесь до заветных покосившихся ворот, ударьте там во славу геофака по рынде ржавым молотком (пошарьте рядом в траве). Я и здесь услышу…»

*

Из книги:  “ФАСЦИАТУС” (2001)“Фасциатус” (2001); “Ястребиный орёл” (2021) 

***

 

АФГАНИСТАН

АФГАНИСТАН

…я слышу возгласы «урус, урус!» и вижу пять человек афганской прислуги: один из них кричит мне: «боро!» (прочь, вон!) — и прицеливается из винтовки, а остальные, сделав злобные глаза, ругательски ругают Россию и Персию. Тогда я снимаю с плеч ружье и, поклявшись, что застрелю кого-нибудь, если не прекратят ругань, подхожу к изгороди и спрашиваю о причине подобного отношения. «Имеем хукму (приказание) от сагиба Тренча (английский консул…) не пускать русских людей к колодцам и гнать их выстрелами», — отвечает один из нахалов. «Боро!» «Попробуйте сделать это», — возражаю я и, велев передать мистеру Тренчу некоторые эпитеты, приказываю развьючить часть каравана…  (Н. А.Зарудный, 1916)

 
— Да будет известно вам, — возвестил он, стоя неподалеку от трона… — что с нынешнего дня ваша страна объединяется со страной Чин, правителем коей являюсь я… Если вы не согласны с моим решением, я тотчас уничтожу вашу страну.  (Хорасанская сказка) 


*        «10 июня. …Гнездящиеся в парке советского посольства сорокопуты упорно игнорируют войну, легкомысленно занимаясь своими семейными делами, словно ничего вокруг и не происходит. Выясняя отношения, подергивают себе франтоватыми рыжими хвостами. Мы же с Володиным, на фоне осадной кабульской жизни, наслаждаемся урываемыми минутами наблюдений за птицами с особым упоением.       

Пройдя автоматчиков у входа, можно расслабиться, даже, где-нибудь подальше от дорожек, незаметно развалиться на зеленой травке под акацией, сквозь ажурную листву которой просвечивает серое от жары, безоблачное хорасанское небо…         

«В Хороссане есть такие двери, где обсыпан розами порог. Там живет задумчивая пери. В Хороссане есть такие двери, но открыть те двери я не мог…»          

Цветов в посольстве полно, поистине райские кущи. Эдем за трехметровой стеной с охраной у ворот. Все поливается, поэтому заросли и буйство жизни — как в джунглях. Вон сорокопут, сидя на сухой ветке, ловит, слетая в траву, четвертую огромную сочную гусеницу подряд. Лафа.          

Пошастать бы по горам, посмотреть, как там орлы, и вообще. Зарудный сто лет назад в этих краях фасциатусов встречал постоянно. Интересно, какая популяция здесь сейчас?                   

Сэр Володин, кстати, поработав в полусотне стран по всему свету и птиц насмотревшись всяких, за историей ястребиного орла следит по моим рассказам с особым вниманием, выделяя эту птицу даже на престижном фоне прочих хищников.          

Порой, минуя охранника с автоматом, я прихожу в володинский ооновский офис выпить кофе. Здороваюсь с Наби, его элегантным секретарем — высоким крепким афганцем западного склада, проработавшим десять лет в Штатах (интересно, шпионит он за нами или нет?), вслепую печатающим на английском и на дари, иронически улыбающимся на наши шутки и остроты, но никогда не присоединяющимся к неформальным разговорам «белых боссов». 

        

Подчеркнуто дружелюбно киваю ханумке средних лет, неподвижно сидящей в углу на стуле со стеклянным взглядом, каждый раз судорожно скукоживающейся от моих приветствий.          

— Привет! Кофе будешь? — Володин не прочь оторваться от своих бумаг по поводу моего прихода.          

— Буду. — Вообще-то я кофе не жаловал до приезда сюда, но уже научился пить его в любое время дня на ооновских тусовках.       

Володин по-английски обращается к Наби, тот на дари — к ханумке-статуе. Она встает, как робот-мумия, и молча выполняет простые движения, наливая и подавая мне кофе, пиалушку с маленькими кусочками сахара, блюдечко с ореховым печеньем, а потом опять садится на свой стул с по-прежнему непроницаемым лицом.          

Ритуал, порядок, иерархия. Восток. Три языка друг за другом, и все из-за одной чашки кофе. Вот она, чарующая и неподдельная прелесть бытия…          

Я присаживаюсь у окна, рассматривая буднично копошащийся внизу Кабул. Сегодня воскресенье, но здесь выходной по пятницам; и не десятое июня сегодня, как у нас, а двадцатое марта по местному календарю. А год, так и вообще не тысяча девятьсот восемьдесят пятый, а тысяча триста шестьдесят четвертый.          

Слева от дороги по крутому склону горы карабкаются нагроможденные друг на друга глинобитные постройки, создавая в совокупности некое единое грандиозное архитектурное сооружение, небоскреб не небоскреб, муравейник не муравейник. На дорогах — желтые, как во многих странах (но не в Союзе), такси и такие же желтые автобусы с окнами без стекол и со свисающими из дверей гроздьями пассажиров. 

         

На всех перекрестках царандоевцы в высоких ботинках и с «калашниковыми». Интересно, о чем думает оружейник Калашников, когда сидит вечером около телевизора с белобрысым внуком на руках и видит в программе «Время» свой автомат по всему миру у всех враждующих сторон?..          

Из сутолоки автомобильного движения, непривычно пестрящего множеством незнакомых марок машин, каждую секунду вырываются сиплые гудки клаксонов; городская суета озвучена непрерывной какофонией бибиканья по поводу и без повода, — непривычно после Москвы. Выглядит все это как волшебный калейдоскоп, как карнавал или ярмарка, зазывающая и распевающая на тысячу голосов. 

         

А прямо под окнами — базар, чем-то похожий на ашхабадский. На земле под ногами у покупателей и продавцов снуют малые горлицы — те самые, что воркуют по утрам под моим окном в Кара-Кале. Изумительная птица. Прекрасная винная окраска, изящные миниатюрные пропорции, великолепный летун, но при этом безнадежно и восхитительно глупа… Впрочем, нет, она не глупая. Она — по-девичьи недалекая, вот как. 

         

Солнце светит так же; камни и полынь по склонам те же, что и дома; солнце то же… Та же земля! Точно такая же. Ну, добрался сюда человек века назад чуть иначе; говорит чуть на другом языке; одежда немного другая; но как это все неважно на фоне абсолютно таких же холмов…              

Пиджак бы снять, но при Наби, в этом офисе, вроде как на ооновской территории, неудобно в открытую с пистолетом. Распускаю галстук и достаю из дипломата бинокль. Через оконное стекло видно нечетко, но все-таки.          

— Эй ты, псих, хоть отступи от окна, совсем-то уж откровенно не дразни снайперов… — Володин, пожимая плечами, крутит у виска пальцем и продолжает перебирать бумаги, сидя под голубым флагом, как настоящий азиатско-ооновский босс. Башлык. Даже фамилия у него теперь звучит по-азиатски: Алад-дин — Воло-дин.          

Заграница: ксерокс под рукой, факс на тумбочке. Как подумаешь, что дома для копирования одной странички три недели бегаешь по инстанциям, собирая подписи кондовых бюрократов и раздавая шоколадки избалованным секретаршам, чтобы эту страничку залитовать, страшно становится. И потом, когда получишь копии, чувствуешь себя если не героем-победителем, то уж человеком, успешно справившимся с трудным и ответственным делом, а что на этой страничке написано, и неважно уже.          

Народу на базаре не очень много; в основном мужчины. Когда здороваются с близкими знакомыми, в качестве сердечного приветствия следует тройное соприкосновение щеками, сопровождающееся поцелуями в пустоту (Васечка, дурачок, точно также старательно чмокает изо всех сил губами в пустоту, еще не умея попасть в прильнувшую к нему щеку).          

Национальная мужская одежда у афганцев — мечта: широченные порты в обтяжку у щиколотки, с веревкой на поясе и свободная рубаха, свисающая до середины бедра.          

Все женщины, какие есть, в парандже, через сетчатое окошко которой лица совсем не видно. Интересно, каково младенцам, которых на руках тоже под паранджой таскают. Детей не видно, только два мальчишки, лет по десять, работают, перекладывая арбузы из одной кучи в другую.     

Детям, как всегда, достается от войны больше всех. Как увидишь ребенка, поспешно подъедающего что-то на жаре из вонючего помойного бака, волосы дыбом встают. 

         

Вчера Варвара из министерства улетела с полным самолетом сирот. Хорошая тетка, домашняя какая-то; как раз чтобы детей сопровождать. Повезла их в Ташкент и в Ставрополь на десять лет учиться в интернатах, чтобы потом они вернулись сюда образованными молодыми людьми. Теоретически красиво, только как ребенок, проведя десять лет в Ставрополе (или даже в Ташкенте) впишется назад в эту жизнь, на этот базар?         

Фээргэшники, конечно, сразу ор подняли, мол, дренаж нации, внедрение идеологии и пр. А наши им в ответ, мол, а вы что сами с теми детьми делаете, которых из маджахедских аулов вывозите в Германию на “долгосрочное лечение”? Политики и пресса погавкали друг на друга и примолкли, а толку-то? Даже если через десять лет все эти дети приедут сюда назад, одни из Ташкента, другие из Франкфурта, то что тогда? Будут вместе строить общее светлое будущее?..                       

Такси остановилось у подъезда министерства; не успел пассажир (шурави) вылезти, как к нему откуда-то из-под колес подскочил оборванный юркий старикашка, выхватил у шофера цепкими паучьими лапками чемодан, бегом пронес его к входной двери, скинул там и бегом, подобострастно щерясь беззубым ртом, потрусил назад с протянутой рукой, в которую получил раздраженно сунутые смятые афгани. Не ропщи, старик, радуйся, что хоть это дали; считай повезло; шурави к культуре чаевых непривычные. Взятки давать умеем, чаевые нет. Взятку даешь отчасти сам себе, для своего дела, в себя инвестируешь, а чаевые? Это же вроде как просто так, за красивые глаза, отдать кому-то свои кровные?.. «Да вы шо, робяты?..» Интересно, старикашка этот тоже на душманов работает?» 


«18 июня. Утром встал в 4-40, умылся-побрился — и на психодром. Еще один прикол: майдан в советском микрорайоне, площадь перед клубом — это центр многих событий.          

С утра майдан — это не майдан, а психодром, по которому совграждане-шурави (т. е. мы) всех возрастов, мастей, всех степеней худобы и толщины носятся, скачут, прыгают, дергаются и мотаются для утреннего здоровья, как ненормальные. («Отдыхаем хорошо, только устаем очень…») Это отчетливая мода, которой почти все поголовно (но не Володин, лентяй) следуют; катастрофически массовый энтузиазм. Полезно, полезно. 

Майдан, школа в российском микрорайоне Кабула

Среди с остервенением занимающихся зарядкой шурави, как степенные цапли среди суетливых куликов, медленно прохаживаются царандоевцы в форме и с автоматами (посматривают на нас как на странных). Стою, машу руками-ногами у баскетбольной стойки, и все это представляется мне тюрьмой будущего, где все держится на самосознании и ретивой самодисциплине заключенных, а охрана лишь для проформы.          

По вечерам майдан психодромом уже никто не называет, и никто по нему не бегает, по нему все прогуливаются степенно, беседуют, глазеют друг на друга, обсуждают новоприобретенные наряды, строят глазки, сплетничают, шумно здороваются с друзьями и прочим образом общаются. А на следующее утро это уже опять психодром. И я тоже по нему утром бегаю, потею, а вечером прогуливаюсь с Володиными, лясы точу, глазею на гуляющих женщин, мысленно представляя их себе в разных видах.          

После зарядки и душа — завтрак, газета («Геральд Трибюн» — это вам не «Правда») — и на работу. Последнюю неделю работаем не шибко обременительно — лишь полдня. У афганцев пост, во время которого днем нельзя ни есть, ни пить, ни курить, ни любить. Может, и не смертельно, но попробуй не попить хотя бы день; все усталые, раздраженные. Уже кончается пост, ждут сигнала из Мекки, когда луна взойдет.          

И вот сегодня утром вышли на работу и видим: девочка идет маленькая в нарядном платье и подчеркнуто открыто несет поднос с куском хлеба и огромной прозрачной кружкой воды. Я еще удивился этому — уж как-то демонстративно все это выглядело, не сразу и сообразил, в чем дело. 

         

Приходим к стоянке, а там ни одной машины: кончился пост, ни один афганец нигде не вышел на работу, праздник. Рамазан! Даже к министру шофер не приехал, пришлось большому начальнику (Каюми — министр образования, приятный скромный дядька) на собственной машине пилить на правительственную молитву в партийную мечеть.          

Сегодня вторник, на работу теперь в субботу (которая понедельник по-здешнему), капитальный загул; как у нас 7 ноября в былые времена. Мы все потоптались, погалдели, поздравились с праздником и разошлись по домам. И уже на обратном пути увидели появляющихся на улице гуляющих афганцев в праздничных нарядах — покрой обычный, но материя тоньше, и все покрыто великолепной однотонной вышивкой, очень элегантно.          

Сами мы хоть и не мусульмане, но домой тоже вернулись в праздничном настроении: загул! Взяли с Володиным бинокли и отправились в честь праздничка хотя бы по охраняемой округе в микрорайоне птиц посмотреть. 

 Советские сотрудники проекта ЮНЕСКО по созданию Кабульского пединститута

Забавно, как все меняется, лишь только выходим «на птичек», словно в другое измерение попадаем. Работая с Володиным вместе на кафедре (столы рядом), в поле вместе ни разу не были. Плюс, конечно, местный колорит: стоим на мосту через сейчас сухое речное русло посреди города, охотники не охотники; шпионы не шпионы; гражданские не гражданские; военные не военные; и не будни, но для нас и не праздник; вроде и не до этого, а рассматриваем птиц в бинокли и обсуждаем, какие же перед нами на речной гальке трясогузки расхаживают, качают гузками, можно даже сказать, трясут… Как говорят здесь дуканщики, всучивая товар, — «очень прекрасно».         Поражают меня афганцы – русский учат с пол-пинка. Только приехал, только дукан открыл, а через два месяца уже шпарит бегло по-русски и про свой товар, и про погоду; числительные использует правильно, когда афгани считает. Вот и чувствуй себя после этого «большим белым братом»; сам-то кроме “ташакор”, да “бас-халас” ничего и не бум-бум. 


«9 июля. Третий день подряд провожу орнитологические экскурсии для биологов-афганцев, преподавателей будущего пединститута. Шапито. Потому что накануне ездили с нашими из проекта в военный лицей из пистолетов стрелять, там нас в очередной раз инструктировали на предмет поведения в городе, незапланированных разъездов, недопустимости отлучек и проч. А я сейчас шастаю с пятью афганцами по паркам города, и мы птичек наблюдаем в бинокли. Это занятие афганским коллегам в новинку, дивятся, улыбаются, но старательно записывают особенности определения разных видов. Может, из вежливости?          

Позавчера наблюдали в парке лицея Джамаллудина, вчера — на горе посреди Кабула вокруг шикарного отеля «Интерконтиненталь». Там накануне перед моей экскурсией с Володиным место выбирали, а потом зашли в бар отметиться. В шикарных холлах пустота, на весь огромный новомодный отель два иракца каких-то проживают, да мы — два приблудных шурави, в бар зашли, взяли по джину с тоником. Не ахти сейчас в Кабуле с богатыми гостями и туристами.

Вид на Кабул из отеля “Интерконтиненталь”

Сегодня водил экскурсию по кабульскому зоопарку. Территория просто великолепная, везде просторно, полно деревьев, добротнейшие огромные вольеры (англичане строили), а в этих вольерах и клетках либо пусто, либо живые скелеты. Или слон, например, прикованный к стене толстенной цепью всего метровой длины в каком-то полусклепе-полупещере, куда свет еле проникает. Стоит в темноте, раскачивается механически из стороны в сторону; говорят, уже опасен стал, раньше так не было. Подходить к нему уже боятся, кидают издали еду; удручающее зрелище… А с другой стороны, вроде и неловко животных жалеть, когда здесь людям еще похуже достается… 

         

Повсеместно полно истошно-крикливых майн, которые настолько доминируют своими пронзительными воплями и хулигански-бравым видом, что за ними все прочее разглядеть — уже проблема. Только попугаи им не уступают по крикливости, летают редкими, но шумными стаями — завезенный из Индии вид (зеленые, длиннохвостые, с сороку размером), а ведь прижились, умудряются как-то холодные зимы пересиживать.          

Я хожу, рассказываю афганским товарищам на английском языке про удивительное гнездо замечательной птицы иволги, поющей сейчас в кроне огромной акации, и думаю: а вот, не дай Бог, случись сейчас что, поможет мне мой пистолет и запасная обойма или нет? Смешно, право. Но для самоуспокоения годится». 


«11 июля. В выходной (пятница) с утра по микрорайону ходит дед, который гортанными криками предлагает мумиё. Запрещенный к вывозу товар, но чудодейственный (и впрямь заживляет все на глазах), так что покупаем, бодро настраиваясь на не очень преступную контрабанду.          

Кладешь асфальтоподобный шмат в воду на два дня, все растворяется. Потом несколько раз отстаиваешь, сливая осадок. Потом стелешь на противень кусок полиэтилена и наливаешь на него эту темно-коричневую жидкость испаряться естественным путем. А после испарения остается то, что принято называть «чистым кристаллическим продуктом бадахшанского генезиса».          

Мужики с таможни говорят: за последние годы четыре тонны уже конфисковали; отправляют на изучение в спецлабораторию; там и констатировано, что качество высочайшее, из всех видов природного мумия это — одно из лучших.          

Вокруг всех этих хлопот все острят про искусственное мумие по моему адресу, потому что, как здесь вычитали в старинном индийском трактате, для его изготовления надо взять мужчину тридцатилетнего возраста европеоидной расы, предпочтительно рыжего и белокожего, забить его, часть внутренних органов вынуть, часть оставить, нашпиговать травами и поместить в керамический саркофаг на энное количество лет в раствор специальных смол… Вот и шутят, что нечего возиться с выпариванием, а надо П-ва обработать по инструкции, и все дела.          

Дед с мумиё ходит каждый выходной, а сегодня прямо под окнами еще и другой дед, появляющийся лишь пару раз за лето. Сидит под деревом, на ветке которого подвешен деревянный лук, а к нему привязан уже другой лук, побольше и с проволочной тетивой. 

В Советском микрорайоне Кабула

Афганки выносят этому аксакалу матрацы, набитые овечьей шерстью, распарывают их с одной стороны, вываливают кучу примятой шерсти на кошму. Дед запускает лук в слежавшуюся овчину и принимается колотить по проволочной тетиве палкой. В результате во все стороны летят клочки взбитой и разрыхленной тетивой шерсти, а сама куча разбухает прямо на глазах. Ханумки уносят потом матрацы, становящиеся в четыре раза объемнее». 


«24 июля. Володины собирались пригласить мне на день рождения в гости своих друзей — польского посла с женой, но не получилось: приехал большой ооновский чин из Индии, пришлось устраивать для него общий а-ля-фуршет. Перед этим все приглашенные по очереди звонили Володину неформально, умоляли не усаживать всех по-русски за один большой стол. Не можем, говорят, так. Общаться не получается, всеобщая скованность и обжираемся насмерть, чтобы просто так не сидеть. Кишка у них тонка к русской культуре приобщиться, упиться так, чтобы под стол сползти…          

Собрались вечером. Многие приехали из отпусков, с ними я еще не виделся; состав пестрый, общение разнообразное. Сам этот главный чин — скромнейший, тихий дядька, профессор из Киева; он — посол ЮНЕСКО в Индии, региональный директор ЮНЕСКО по науке и технике Южной и Восточной Азии; внешне похож на симпатичного крота из известного польского мультфильма. Венарджи — посол ООН в Афгане, индус; среднего роста лысоватый крепыш с черной бородой и очень живыми глазами; держится просто, без претензий, которые вполне допускались бы его статусом. Он с женой — обворожительной палестинкой с великосветско-иудейской внешностью; изумительная женщина, сама изысканность и доброжелательность в общении. Мадам Ингеборг Пауль, ФРГ; натуральная фрау; с меня ростом, поджарая, очень светлые голубые глаза, орлиный нос, прическа — строгий пучок; сдержанная современность в одежде, плюс редкая способность уместно и с шармом навешивать на себя всевозможные местные побрякушки; на любителя, но самобытная тетка. Кабир, из Бангладеш, лет тридцать пять; маленький, тощий, смуглый, по-детски всем интересуется (“Откуда у вас такой отличный сыр?!”, — скажи ему, Ханум, скажи, что это из совмага по списку досталось). Малетра — индус, лет пятьдесят пять, приземистый, толстенький, с седой шевелюрой и усами, как у моржа, весь в золотых перстнях по пол-кило, сердечно со всеми обнимается. Дилялич — югослав, эксперт ЮНЕСКО в ДРА; пятьдесят лет, седая грива, очки, болтун-хохотун, закатывает глаза на Ханум, подкалывает меня (“Ты такой же советский орнитолог, как и Володин? Хе-хе-хе!”), владеет алкогольной терминологией на русском. Эдмонд Баркер — эксперт ЮНЕСКО по английскому языку; выше меня, седая модная борода, смуглый лик, сверкающие черные глаза, огромная золотая цепь на волосатой груди под расстегнутой гавайской рубахой немыслимой расцветки; австралиец по гражданству, мать новогвинейка, отец француз; похвалил мой пронаунс; общается просто.          

Протолкались-пробазарили весь вечер; получил от большинства гостей трогательные до слез своей серьезностью приглашения обязательно звонить и заходить, когда буду в Индии, в Новой Зеландии, в Японии… Ну, народ… Вас бы к нашим дедкам-пенсионерам на выездную комиссию в райком…         

Уже вечером, укладываясь спать, подумал, что ведь у меня и в Кара-Кале каждый день такое же международное общение, разве что разнообразие поменьше…          

Узнал много интересного про разное. Резюме: люди очень симпатичные и явно из совсем другого мира, а дух общения откровенно поражает доброжелательностью (у нас, шурави, на майдане не так…). А мы, в такое вовлеченные, спонтанно-естественно отвечаем им взаимностью. И отсюда главное — ошарашивающее поначалу своей новизной ощущение (ранее лишь подсознательно ожидавшееся) единства и космополитичности человечества в целом. И совсем уж неожиданное осознание вполне полноценного собственного места в нем. Бог даст, может, еще и доживем до времен, когда въездные визы нам, русским-советским, будут выдавать не как милостыню, а почитая за честь? Радуясь, что мы почтили своим вниманием их тропическую банановость, или звездно-полосатую небоскребность… И не уязвленное самолюбие это, не снобизм-шовинизм, а обида за то, что невзрачный клерк, бумажная таракашечка, в посольстве какой-нибудь сонной благополучной страны, талончики на получение визы раздает через решетчатый забор в напирающую толпу, как яблоки обитателям зоопарка… А мы локтями толкаемся, стараясь на глаза ему попасть, да сразу ему чем-нибудь понравиться, да заветный талончик заполучить, а там, если повезет, и саму визу…          

Ооновцы расспрашивают здесь нас о разном с неподдельным интересом; к нам в международной колонии особое внимание: вроде мы при ЮНЕСКО, но и красные одновременно. А уж Володин и вообще — ооновский босс, тертый международный калач; уважают его буржуи, прислушиваются к его мнению; особенно, когда ситуация припрет; это ведь не Женева, это Кабул, здесь мнение шурави особый вес имеет (а уж если он по-английски изъясняется, то и подавно).          

Большинство из иностранцев конечно же не верит, что Володин и вправду орнитолог, посмеиваются понимающе, мол, знаем, знаем мы эту дипломатическую орнитологию; ой, потеха, напридумает же там ваше политбюро вместе с КГБ… 

Володин (В.М. Галушин) снимает птиц на цветущем гранате

А один раз приехал австриец, увлекающийся бёрдвотчингом, так его специально на Володина натравили, чтобы «легенду» расшатать. А Володин ему спокойно так, да, мол, конечно, очень интересный вид… А вот такого-то вида вы не наблюдали? Напрасно, напрасно, обязательно посетите Южную Америку… А под конец и вовсе умыл буржуя, миролюбиво засыпав уже сконфуженное любительско-орнитологическое самолюбие гостя чередой мимоходом упомянутых авторов, книг-статей, названий птиц и перечнем мест на всех континентах, где этих птичек сам Володин вместе с этими авторами и наблюдал… Тут уж ооновская общественность еще больше его зауважала («…ну и подготовочка у русских…»).

Володин (В.М. Галушин) наблюдает птиц со своего балкона

Вечером после кино в клубе и променада по майдану подошли к подъезду: темно, тепло, домой не хочется. Я на асфальте под фонарем зеленую жабу поймал (точно как на базе геофака в Тарусе на растрескавшемся асфальте около колонки), потискал ее, выпустил.         Сели на скамейку, завели какой-то разговор на предмет морально-аморальных мировых проблем; орали, орали; Ханум говорит, мол, вы что, больные что ли, так распаляетесь, когда трезвые?         

И в этот момент в кусте у нас за спиной запело какое-то ночное насекомое, ни разу такое не слышал. Володин вскочил, полез туда, но что увидишь в темноте? Так он не поленился, сходил на второй этаж за фонариком. Потом на коленках ползали с ним вокруг этого куста, пока Ханум подошедшим царандоевцам пыталась объяснить, что мы делаем.         

Все как всегда: светишь фонарем прямо на точку, из которой звук исходит в полуметре от твоего носа, но не видишь никого; вот он, звук, но лишь ветки и листья, и больше ничего. Не нашли. Наутро этот куст трясли по дороге на работу, но тоже пусто». 


«29 июля. Сегодня было землетрясение. Сижу в полдень за столом, вдруг стены и потолок затряслись мелкой дрожью, Ханум заголосила из соседней комнаты: «Сереж! Землетрясение!!» Вскочили, я кинулся к столу за пакетом с паспортом, подхватил футболку и пистолет, а Танька вопит: «Нельзя на улицу, стой под несущей балкой!» Стоим в коридоре под несущей балкой между шатающимися стенами, неприятное ощущение; не доверяю я даже несущим балкам в советских хрущевках.          

Хотя это все же лучше, чем втроем в тесном сортире во время ракетного обстрела, когда Ханум сидит на унитазе, как леди, с невеселым лицом и напряженно сцепив руки, а мы с Володиным стоим, почти распластавшись вдоль стен, как ее пажи или стражники. Выглядит ситуация так, что вроде самим смешно, но контекст ее таков, что не особенно и посмеешься; особенно когда ракеты воют на подлете и потом взрывы грохают, а ты стоишь и каждой фиброй пытаешься понять по звуку, на тебя это летит или нет… А сортир — самое безопасное место в такой обстановке, это уже без шуточек и проверено в совсем не смешных ситуациях (при анализе разрушений после обстрелов). 

Ханум

Короче, когда я Ханум на улицу вытолкал, там уже полно народа. Тетки растрепанные в халатах, мужики чуть ли не в семейных трусах. Сильнее трясти не стало, поэтому все постепенно «ха-ха, хи-хи», но явно в мандраже. А вода в арыке качается, как в неустойчивом корыте — очень странное зрелище, и ощущение странное — нет надежности в привычно незыблемой земной тверди.          

Разговоры, ясное дело, весь день только про землетрясение. Света из нашего проекта при знаменитом землетрясении в Ашхабаде в сорок восьмом провалилась в колыбели вниз с верхнего этажа в рухнувшем здании, ее плитой накрыло; когда нашли — спала.          

Всплыло, что очень многие с утра чувствовали себя необычно плохо. И правда, Ханум на работу не пошла из-за ужасной головной боли, сказала, что заболевает; я сам дома остался потому что Карим ко мне лекцию переводить не приехал (жена неожиданно слегла с сердечным приступом).          

Володин землетрясение пропустил, ехал в машине, не почувствовал ничего, догадался лишь по суете на улицах; отменил дела, принесся домой узнать, как и что у нас. А я решил, что буду теперь на всякий случай спать в галстуке и с паспортом в кармане, чтобы не выглядеть потом глупо в посольстве, когда будут разбираться, кто есть кто среди полуголых шурави без документов…» 


«10 сентября. Из окна володинского офиса всегда видно внизу множество людей. О том, что у них на уме, можно только догадываться. Много загадок в восточной жизни. И в культуре, и в религии, и в экономике.          

Красивый народ. Мужики-афганцы — все как на подбор. Как и наши южане. Жаль, что не получается у нас с южанами. Второй век не получается. Как царь-батюшка залудил войска на Кавказ, вырубая леса и выжигая селения, так и не получается. А уж как Коба, козел, накрутил делов с переселением народов, так и вообще пиши пропало. Обидно мне это, ох обидно. Ни с кем таких уважительных и легких отношений у меня не было, как с нашими кавказцами. Легкий на общение народ. Особенно в глубинке. И уважительный. Гордые, а раз есть самоуважение, то есть и уважение к другим. А уж когда расскажешь, что птиц приехал изучать, тогда вообще после первого недоумения — вдвойне радушие (как к больному, что ли?), и как-то оно мне особенно созвучно: чувствую именно то, к чему всю жизнь стремлюсь — взаимное щедрое товарищество.                  

Здесь могло бы так быть? С теми афганцами, с которыми работаем, вроде хорошие отношения (насколько могу судить со своей колокольни, понимая, что чужая душа — потемки, а уж восточная — вдвойне). Но большинство наверняка в гробу нас, шурави, видали. 

         

Только меня не убивайте. Я не оккупант. Я при ЮНЕСКО для ваших будущих студентов учебник сочиняю. И Володина не убивайте — он при ООН и тоже не оккупант (и тоже сидит сейчас с «макаровым» под мышкой…) И Ханум, жену его, не убивайте, она-то уж точно не оккупант. А кто оккупанты? Вон те девятнадцатилетние пацаны в пропотевшей форме, что режут дыню на бэтээре? С кем же тогда бороться кровожадным моджахедам, если мы здесь все такие хорошие? 

На кампусе Кабульского пединститута

Мустафа — староста студенческого научного кружка

Солдатики-то наши здесь по приказу, вот уж у кого выбора не было. А вот мы-то, «гражданские специалисты», здесь добровольно. Экзотики понюхать, престижную заграницу посмотреть, деньгу подзашибить. «Ташакор тебе, Кабул, ты одел нас и обул…»          

Кстати, наше совдеповское жлобство принимает здесь самые разнообразные формы. Дуканщики на маркете обсуждают сейчас, как проработавшая тут три года «красивая Наташа» (секретарь-машинистка из экономического проекта), с которой все продавцы кокетничали с удовольствием, прошла давеча по рядам дуканов, набрала всего у всех, привычно получив кредит до понедельника, а наутро улетела в Союз — и с концами (контракт закончился).          

Иду я на днях по майдану, еле тащу сумку с дарами природы, которые мы с Ханум на рынке накупили: лук, салат, петрушка, редиска круглая красная, редиска длинная белая, редька, картошка двух сортов, яблоки, груши (офигенные груши, «Бэлла» называются — насквозь просвечивают, словно светятся изнутри), огурцы, помидоры, гроздь мелких индийских бананов (дорогие), дыня. Радуюсь, что манго хорошие попались (любим манго), вспоминаю, как Зарудный описывал хорасанское земледелие в своих экспедициях («Шалган походит на репу, но не так сладок. Торп имеет вид крупной редиски, но далеко менее остр»).          

Чего это мы, прямо как с ума сошли, нахватали всего подряд, словно голодные, которым вдруг деньги перепали. Я сразу заявил, что укроп и прочую зелень мыть не буду, не нанимался! Хватит того, что помидоры щеткой тру, расскажи кому в Москве — засмеют. Ладно арбуз щеткой мыть, это еще куда ни шло, но уж огурцы с помидорами — дурдом, да и только.          

А куда денешься? Мытье овощей и фруктов здесь — то ли рабство, то ли бесплатное кино. Сначала все кладется на пятнадцать минут в пополам разведенный уксус. Потом каждый корнеплод и прочий райский овощ персонально моется вручную щеткой со специальным пищевым финским мылом (здоровый зеленый брикет). Потом все снова споласкивается уксусной разбавкой, а уж потом начисто моется кипяченой водой. Ужас. А иначе запросто подцепишь что-нибудь, и хана; сиди потом весь рабочий день на горшке; примеров предостаточно.          

Короче, подхожу с этой сумкой к совмагу сигарет купить: там втрое дешевле, чем в дуканах. Был как раз понедельник — наш день в совмаге, отпускали по ведомости проекту пединститута (я на ней снизу от руки приписан как консультант). Закупаем в совмаге популярные товары, и все отмечается в ведомости (в прошлый раз народ с воодушевлением набирал селедку и майонез). Раз в месяц брали и «норму» — полагавшуюся на человека бутылку водки, — но лишь до небезызвестного постановления; теперь боремся с пьянством, как и вся наша далекая страна.          

Так вот, у входа в совмаг крутится пацан шуравийский, ждет мамашу. Ходит, неудобно засунув кулак в нагрудный карман клетчатой рубашки, бубня что-то про себя. Вижу, распирает его прямо, подхожу… Он, как поймал мой взгляд, прямо кинулся ко мне и бережно раскрывает потный кулак: «Дядя! Смотрите! Мама купила мне три сливы!» Трам-та-ра-рам, думаю, честное слово, дождаться бы сейчас эту ханумку да накрутить ей хвоста под видом особиста за такую экономию и урон советскому авторитету… Впрочем, какой из меня особист с этой сумищей…           

Обсуждали это вечером. Наши мужики из проекта собираются иногда вечерком в преферанс поиграть, так, входя, складывают пистолеты на стол в прихожей. Преферанс — дело такое, сидят до последнего, когда уже бежать надо, вот-вот дрейш, то есть комендантский час, когда часовые-царандоевцы, завидев кого-либо на улице, орут ужасающими, гортанно-звериными воплями: «Дрейш! — Стой!» (европейцу так вовек не крикнуть). Тут картежники вскакивают, оружие свое в толкотне расхватывают, распихивая по карманам, а жены на них покрикивают, чтобы опять пистолеты не перепутали…          

В микрорайоне между нашим домом и домом напротив поставили недавно еще один бэтээр, так под ним через неделю уже все окрестные собаки ночевали. Как ни посмотришь из окна, в люке торчит то хвост, то голова толстого черно-белого щенка. Потом бэтээр уехал, а щенок этот день за днем все лежал на том самом месте и еду ни у кого не брал. Потом уже другой бэтээр поставили невдалеке, и вскоре этот пес уже гордо на нем восседал вместе с нашими солдатиками. Как с грустью сказала, проходя мимо и глядя на это, наша соседка, медсестра из госпиталя: «Хоть кто-то здесь рад нашему присутствию…»          

О, вон наш самолет летит, празднично отстреливая из-под хвоста ярко горящие шашки для отвода теплонаводящихся ракет. А взлетают самолеты в аэропорту всегда очень круто, сразу вверх, вверх; а ночью гудят без бортовых огней. И всегда пара вертолетов при взлете в воздухе для прикрытия; вертолеты здесь — дружные животные, всегда парами или стайками.          

Горы как в Кара-Кале. Пройтись бы по ним ногами, а то все на машине и на машине, не сунешься пешком никуда. Солнце то же самое. Горляшки те же самые. Одна загнездилась на балконе; точно так же замирает в испуге, когда выхожу покурить, как и у Муравских на веранде под козырьком крыши. Я сам был там, сейчас здесь. А контекст ситуации другой… 

Иногда в такой момент Володин, продолжая заниматься бумагами, вдруг спрашивал меня, стоящего у окна, про Туркмению и про орлов что-нибудь совершенно неожиданное и конкретное, явно не согласующееся с текстом читаемого им документа…          

Из окна «тойоты» мы раз за разом рассматривали окружающие Кабул, недоступные для нас предгорья Гиндукуша, щемяще похожие на Копетдаг, — даже пыль и ветер там пахли так же, как в Туркмении. При этом мы нередко говорили о фасциатусе, встречающемся и в Афганистане тоже, и порой всерьез высматривали его в парящей на горизонте хищной птице…» 

 *

Из книги:  “ФАСЦИАТУС” (2001)“Фасциатус” (2001); “Ястребиный орёл” (2021) 

***